Неточные совпадения
— Подумайте сами, мадам Шойбес, — говорит он, глядя на стол, разводя руками и щурясь, — подумайте, какому риску я здесь подвергаюсь! Девушка была обманным образом вовлечена в
это… в как его…
ну, словом, в дом терпимости, выражаясь высоким слогом. Теперь родители разыскивают ее через полицию. Хорошо-с. Она попадает из одного места в другое, из пятого в десятое… Наконец след находится у вас, и главное, — подумайте! — в моем околотке! Что я могу поделать?
— Вот у меня сын гимназист — Павел. Приходит, подлец, и заявляет: «Папа, меня ученики ругают, что ты полицейский, и что служишь на Ямской, и что берешь взятки с публичных домов».
Ну, скажите, ради бога, мадам Шойбес,
это же не нахальство?
— Я ему говорю: «Иди, негодяй, и заяви директору, чтобы
этого больше не было, иначе папа на вас на всех донесет начальнику края». Что же вы думаете? Приходит и поверит: «Я тебе больше не сын, — ищи себе другого сына». Аргумент!
Ну, и всыпал же я ему по первое число! Ого-го! Теперь со мной разговаривать не хочет.
Ну, я ему еще покажу!
— Странная ты девушка, Тамара. Вот гляжу я на тебя и удивляюсь.
Ну, я понимаю, что
эти дуры, вроде Соньки, любовь крутят. На то они и дуры. А ведь ты, кажется, во всех золах печена, во всех щелоках стирана, а тоже позволяешь себе этакие глупости. Зачем ты
эту рубашку вышиваешь?
—
Ну и что же ему за
это?
— Ах,
это мой Леванчик!
Ну да, он обещал сегодня прийти. Конечно, Леванчик.
—
Ну и дура. А в
этого, с кокардой, в кривого, тоже влюблена?
— Пфуй! Безобразие! — раздается в комнате негодующий голос Эммы Эдуардовны. —
Ну где
это видано, чтобы порядочные барышни позволяли себе вылезать на окошко и кричать на всю улицу. О, скандал! И все Нюра, и всегда
эта ужасная Нюра!
—
Ну и идите в портерную, если там дешевле, — обиделась Зося. — А если вы пришли в приличное заведение, то
это уже казенная цена — полтинник. Мы ничего лишнего не берем. Вот так-то лучше. Двадцать копеек вам сдачи?
—
Ну, уж
это, господа, свинство! — говорил ворчливо Ярченко на подъезде заведения Анны Марковны. — Если уж поехали, то по крайности надо было ехать в приличный, а не в какую-то трущобу. Право, господа, пойдемте лучше рядом, к Треппелю, там хоть чисто и светло.
—
Ну уж
это выдумки про подругу! А главное, не лезь ты ко мне со своими нежностями. Сиди, как сидят умные дети, вот здесь, рядышком на кресле, вот так. И ручки сложи!
— А так, что я подготовлял дочку Анны Марковны, хозяйки
этого гостеприимного дома, в гимназию.
Ну и выговорил себе условие, чтобы часть месячной платы вычитали мне за обеды.
— Не буянь, барбарис! — погрозил ему пальцем Лихонин. —
Ну,
ну, говорите, — попросил он репортера, — все
это так интересно, что вы рассказываете.
— А Нинка говорит: я, говорит, ни за что с ним не останусь, хоть режьте меня на куски… всю, говорит, меня слюнями обмочил.
Ну старик, понятно, пожаловался швейцару, а швейцар, понятно, давай Нинку бить. А Сергей Иваныч в
это время писал мне письмо домой, в провинцию, и как услышал, что Нинка кричит…
— Да, — ответил репортер и с благодарностью, ласково поглядел на студента. —
Ну, что касается Сонечки, то ведь
это абстрактный тип, — заметил уверенно Ярченко. — Так сказать, психологическая схема…
— Или вы ее любовник —
это все равно… Как
эта должность здесь у вас называется?
Ну, вот те самые, которым женщины вышивают рубашки и с которыми делятся своим честным заработком?.. Э?..
— Зачем же, черт побери, ты здесь толчешься? Я чудесно же вижу, что многое тебе самому противно, и тяжело, и больно. Например,
эта дурацкая ссора с Борисом или
этот лакей, бьющий женщину, да и вообще постоянное созерцание всяческой грязи, похоти, зверства, пошлости, пьянства.
Ну, да раз ты говоришь, — я тебе верю, что блуду ты не предаешься. Но тогда мне еще непонятнее твой modus vivendi [Образ жизни (лат.)], выражаясь штилем передовых статей.
—
Ну, положим!
Эти женщины врут, как зеленые лошади. Поди-ка поговори с ней о ее первом падении. Такого наплетет.
Ну уж
этого тебе никогда не учесть и не проконтролировать.
Помощник так прямо и предупредил: «Если вы, стервы, растак-то и растак-то, хоть одно грубое словечко или что, так от вашего заведения камня на камне не оставлю, а всех девок перепорю в участке и в тюрьме сгною!»
Ну и приехала
эта грымза.
— А в самом деле, — сказала Женя, — берите Любку.
Это не то, что я. Я как старая драгунская кобыла с норовом. Меня ни сеном, ни плетью не переделаешь. А Любка девочка простая и добрая. И к жизни нашей еще не привыкла. Что ты, дурища, пялишь на меня глаза? Отвечай, когда тебя спрашивают.
Ну? Хочешь или нет?
— Ох! Ч!то вы мне будете говорить? Замечательный город!
Ну, совсем европейский город. Если бы вы знали, какие улицы, электричество, трамваи, театры! А если бы вы знали, какие кафешантаны! Вы сами себе пальчики оближете. Непременно, непременно советую вам, молодой человек, сходите в Шато-де-Флер, в Тиволи, а также проезжайте на остров.
Это что-нибудь особенное. Какие женщины, ка-ак-кие женщины!
Ну,
это, конечно, люди богатые, старички.
—
Ну,
это пустяки: какие-нибудь две-три тысячи в год.
—
Ну, как сказать… пролепетал Володя, почувствовав, что он краснеет не только лицом, но телом, спиной, —
ну, конечно, к женщинам. Теперь со мною лично
этого, конечно, не бывает…
— Вы благоразумны, Эльза, — сказала тяжелым тоном Ровинская. — Все
это хорошо.
Ну, а случайная болезнь? Зараза? Ведь
это смерть! А как угадать?
— Напрасно вы брезгуете
этим генералом, — сказала она. — Я знавала хуже эфиопов. У меня был один Гость настоящий болван. Он меня не мог любить иначе… иначе…
ну, скажем просто, он меня колол иголками в грудь… А в Вильно ко мне ходил ксендз. Он одевал меня во все белое, заставлял пудриться, укладывал в постель. Зажигал около меня три свечки. И тогда, когда я казалась ему совсем мертвой, он кидался на меня.
— Делай, как знаешь. Конечно,
это хорошо. Да поглядите, девчонки, ведь она вся мокрая. Ах, какая дурища!
Ну! Живо! Раздевайся! Манька Беленькая или ты, Тамарочка, дайте ей сухие панталоны, теплые чулки и туфли.
Ну, теперь, — обратилась она к Любке, — рассказывай, идиотка, все, что с тобой случилось!
А то есть еще и такие, что придет к
этой самой Сонечке Мармеладовой, наговорит ей турусы на колесах, распишет всякие ужасы, залезет к ней в душу, пока не доведет до слез, и сейчас же сам расплачется и начнет утешать, обнимать, по голове погладит, поцелует сначала в щеку, потом в губы,
ну, и известно что!
—
Ну вот, я и подумал: а ведь каждую из
этих женщин любой прохвост, любой мальчишка, любой развалившийся старец может взять себе на минуту или на ночь, как мгновенную прихоть, и равнодушно еще в лишний, тысяча первый раз осквернить и опоганить в ней то, что в человеке есть самое драгоценное — любовь…
— Подожди, Любочка! Подожди,
этого не надо. Понимаешь, совсем, никогда не надо. То, что вчера было,
ну,
это случайность. Скажем, моя слабость. Даже более: может быть, мгновенная подлость. Но, ей-богу, поверь мне, я вовсе не хотел сделать из тебя любовницу. Я хотел видеть тебя другом, сестрой, товарищем… Нет, нет ничего: все сладится, стерпится. Не надо только падать духом. А покамест, дорогая моя, подойди и посмотри немножко в окно: я только приведу себя в порядок.
Ну, так знай:
это моя кузина, то есть двоюродная сестра, Любовь… — он замялся всего лишь на секунду, но тотчас же выпалил, — Любовь Васильевна, а для меня просто Любочка.
— До-ому сему и всем праведно, мирно и непорочно обитающим в нем… — заголосил было по-протодьяконски Соловьев и вдруг осекся. — Отцы-святители, — забормотал он с удивлением, стараясь продолжать неудачную шутку.Да ведь
это…
Это же… ах, дьявол…
это Соня, нет, виноват, Надя…
Ну да! Люба от Анны Марковны…
— Ах, да! — спохватился Лихонин, —
это на нее Александра такого страха нагнала. Задам же я перцу
этой старой ящерице!
Ну, пойдем, Любочка.
— Врожденных вкусов нет, как и способностей. Иначе бы таланты зарождались только среди изысканного высокообразованного общества, а художники рождались бы только от художников, а певцы от певцов, а
этого мы не видим. Впрочем, я не буду спорить.
Ну, не цветочница, так что-нибудь другое. Я, например, недавно видал на улице, в магазинной витрине сидит барышня и перед нею какая-то машинка ножная.
—
Ну,
ну, не буду, не буду!
Это я только так. Вижу, что верность соблюдаете.
Это очень благородно с вашей стороны. Так идемте же.
—
Ну и свинья же
этот ваш… то есть наш Барбарисов Он мне должен вовсе не десять рублей, а четвертную. Подлец этакий! Двадцать пять рублей, да еще там мелочь какая-то.
Ну, мелочь я ему, конечно, не считаю. Бог с ним!
Это, видите ли, бильярдный долг. Я должен сказать, что он, негодяй, играет нечисто… Итак, молодой человек, гоните еще пятнадцать. —
Ну, и жох же вы, господин околоточный! — сказал Лихонин, доставая деньги.
— Я тебе верю, дитя мое, — сказал он тихо, поглаживая ее волосы. — Не волнуйся, не плачь. Только не будем опять поддаваться нашим слабостям.
Ну, случилось пусть случилось, и больше не повторим
этого.
— То я!
Это совсем другое дело. Он взял меня, вы сами знаете, откуда. А она — барышня невинная и благородная.
Это подлость с его стороны так делать. И, поверьте мне, Соловьев, он ее непременно потом бросит. Ах, бедная девушка!
Ну,
ну,
ну, читайте дальше.
— Нарисуйте треугольник…
Ну да, вот так и вот так. Вверху я пишу «Любовь». Напишите просто букву Л, а внизу М и Ж.
Это будет: любовь женщины и мужчины.
— Но скажите, кто же был
этот подлец… который первый…
ну, вы понимаете?..
— Нет. Зачем же занята? Только у нее сегодня весь день болела голова: она проходила коридором, а в
это время экономка быстро открыла дверь и нечаянно ударила ее в лоб, —
ну и разболелась голова. Целый день она, бедняжка, лежит с компрессом. А что? или не терпится? Подождите, минут через пять выйдет. Останетесь ею очень довольны.
— Ах,
это прошлогодний бебешка… а
ну его.
—
Ну да, конечно, — у всякого
это бывало.
— Чушь!..
Этого быть не может!.. — резко оборвал ее Коля. —
Ну, однако, довольно, — я ухожу!
— Господи, господи, — шептал он, — ведь
это правда!.. Какая же
это подлость!.. И у нас, у нас дома было
это: была горничная Нюша… горничная… ее еще звали синьоритой Анитой… хорошенькая… и с нею жил брат… мой старший брат… офицер… и когда он уехал, она стала беременная и мать выгнала ее…
ну да, — выгнала… вышвырнула из дома, как половую тряпку… Где она теперь? И отец… отец… Он тоже crop… горничной.
— Зачем, зачем ты
это делаешь, Женя? — спросил Гладышев с тоской. —
Ну для чего
это?.. Неужели ты хочешь рассказать?..
—
Это уж верно! — подтвердил другой. — Жил смешно и умер грешно.
Ну, идем, что ли, товарищ!
Ну,
этот еще ничего — фатишка!