Неточные совпадения
Впрочем, кажется, не отец лжи,
это я все в текстах сбиваюсь,
ну хоть сын лжи, и того будет довольно.
— Ну-с, признаюсь, вы меня теперь несколько ободрили, — усмехнулся Миусов, переложив опять ногу на ногу. — Сколько я понимаю,
это, стало быть, осуществление какого-то идеала, бесконечно далекого, во втором пришествии.
Это как угодно. Прекрасная утопическая мечта об исчезновении войн, дипломатов, банков и проч. Что-то даже похожее на социализм. А то я думал, что все
это серьезно и что церковь теперь, например, будет судить уголовщину и приговаривать розги и каторгу, а пожалуй, так и смертную казнь.
Это и теперь, конечно, так в строгом смысле, но все-таки не объявлено, и совесть нынешнего преступника весьма и весьма часто вступает с собою в сделки: «Украл, дескать, но не на церковь иду, Христу не враг» — вот что говорит себе нынешний преступник сплошь да рядом,
ну а тогда, когда церковь станет на место государства, тогда трудно было бы ему
это сказать, разве с отрицанием всей церкви на всей земле: «Все, дескать, ошибаются, все уклонились, все ложная церковь, я один, убийца и вор, — справедливая христианская церковь».
— А чего ты весь трясешься? Знаешь ты штуку? Пусть он и честный человек, Митенька-то (он глуп, но честен); но он — сладострастник. Вот его определение и вся внутренняя суть.
Это отец ему передал свое подлое сладострастие. Ведь я только на тебя, Алеша, дивлюсь: как
это ты девственник? Ведь и ты Карамазов! Ведь в вашем семействе сладострастие до воспаления доведено.
Ну вот
эти три сладострастника друг за другом теперь и следят… с ножами за сапогом. Состукнулись трое лбами, а ты, пожалуй, четвертый.
Кроме того, от братца Мити невесту себе отбивает,
ну и
этой цели кажется, что достигнет.
Ну и столкнутся же они, папенька с сыночком, на
этой дорожке.
—
Ну не говорил ли я, — восторженно крикнул Федор Павлович, — что
это фон Зон! Что
это настоящий воскресший из мертвых фон Зон! Да как ты вырвался оттуда? Что ты там нафонзонил такого и как ты-то мог от обеда уйти? Ведь надо же медный лоб иметь! У меня лоб, а я, брат, твоему удивляюсь! Прыгай, прыгай скорей! Пусти его, Ваня, весело будет. Он тут как-нибудь в ногах полежит. Полежишь, фон Зон? Али на облучок его с кучером примостить?.. Прыгай на облучок, фон Зон!..
Ну да, Иван влюбился в нее, влюблен и теперь, я
это знаю, я глупость сделал, по-вашему, по-светскому, но, может быть, вот эта-то глупость одна теперь и спасет нас всех!
— Ба! А ведь, пожалуй, ты прав. Ах, я ослица, — вскинулся вдруг Федор Павлович, слегка ударив себя по лбу. —
Ну, так пусть стоит твой монастырек, Алешка, коли так. А мы, умные люди, будем в тепле сидеть да коньячком пользоваться. Знаешь ли, Иван, что
это самим Богом должно быть непременно нарочно так устроено? Иван, говори: есть Бог или нет? Стой: наверно говори, серьезно говори! Чего опять смеешься?
—
Ну так, значит, и я русский человек, и у меня русская черта, и тебя, философа, можно тоже на своей черте поймать в
этом же роде. Хочешь, поймаю. Побьемся об заклад, что завтра же поймаю. А все-таки говори: есть Бог или нет? Только серьезно! Мне надо теперь серьезно.
— Тот ему как доброму человеку привез: «Сохрани, брат, у меня назавтра обыск». А тот и сохранил. «Ты ведь на церковь, говорит, пожертвовал». Я ему говорю: подлец ты, говорю. Нет, говорит, не подлец, а я широк… А впрочем,
это не он…
Это другой. Я про другого сбился… и не замечаю.
Ну, вот еще рюмочку, и довольно; убери бутылку, Иван. Я врал, отчего ты не остановил меня, Иван… и не сказал, что вру?
Знаю, бывало, что так у ней всегда болезнь начиналась, что завтра же она кликушей выкликать начнет и что смешок
этот теперешний, маленький, никакого восторга не означает,
ну да ведь хоть и обман, да восторг.
— А хотя бы даже и смерти? К чему же лгать пред собою, когда все люди так живут, а пожалуй, так и не могут иначе жить. Ты
это насчет давешних моих слов о том, что «два гада поедят друг друга»? Позволь и тебя спросить в таком случае: считаешь ты и меня, как Дмитрия, способным пролить кровь Езопа,
ну, убить его, а?
— Вот таких-то
эти нежные барышни и любят, кутил да подлецов! Дрянь, я тебе скажу,
эти барышни бледные; то ли дело…
Ну! кабы мне его молодость, да тогдашнее мое лицо (потому что я лучше его был собой в двадцать восемь-то лет), так я бы точно так же, как и он, побеждал. Каналья он! А Грушеньку все-таки не получит-с, не получит-с… В грязь обращу!
—
Это он в вас, в вас, он нарочно в вас метил. Ведь вы Карамазов, Карамазов? — закричали хохоча мальчики. —
Ну, все разом в него, пали!
— А вот он опять вам камень в спину прислал. Он вас знает, — закричали дети. —
Это он в вас теперь кидает, а не в нас.
Ну все, опять в него, не промахивайся, Смуров!
— Мама, ради Бога, принесите корпию; корпию и
этой едкой мутной воды для порезов,
ну как ее зовут! У нас есть, есть, есть… Мама, вы сами знаете, где стклянка, в спальне вашей в шкапике направо, там большая стклянка и корпия…
— Прежде всего отвечайте на вопрос, — быстро заговорила она Алеше, — где
это вы так себя изволили поранить? А потом уж я с вами буду говорить совсем о другом.
Ну!
—
Ну можно ли, можно ли вам, да еще в
этом платье, связываться с мальчишками! — гневно вскричала она, как будто даже имея какое-то право над ним, — да вы сами после того мальчик, самый маленький мальчик, какой только может быть!
—
Это оттого, что ваш палец в воде. Ее нужно сейчас же переменить, потому что она мигом нагреется. Юлия, мигом принеси кусок льду из погреба и новую полоскательную чашку с водой.
Ну, теперь она ушла, я о деле: мигом, милый Алексей Федорович, извольте отдать мне мое письмо, которое я вам прислала вчера, — мигом, потому что сейчас может прийти маменька, а я не хочу…
Мама, вообразите себе, он с мальчишками дорогой подрался на улице, и
это мальчишка ему укусил,
ну не маленький ли, не маленький ли он сам человек, и можно ли ему, мама, после
этого жениться, потому что он, вообразите себе, он хочет жениться, мама.
Представьте себе, что он женат,
ну не смех ли, не ужасно ли
это?
—
Ну как же жениться, Lise, и с какой стати
это, и совсем
это тебе некстати… тогда как
этот мальчик может быть бешеный.
Она вдруг так быстро повернулась и скрылась опять за портьеру, что Алеша не успел и слова сказать, — а ему хотелось сказать. Ему хотелось просить прощения, обвинить себя, —
ну что-нибудь сказать, потому что сердце его было полно, и выйти из комнаты он решительно не хотел без
этого. Но госпожа Хохлакова схватила его за руку и вывела сама. В прихожей она опять остановила его, как и давеча.
Милый Алексей Федорович, вы ведь не знали
этого: знайте же, что мы все, все — я, обе ее тетки —
ну все, даже Lise, вот уже целый месяц как мы только того и желаем и молим, чтоб она разошлась с вашим любимцем Дмитрием Федоровичем, который ее знать не хочет и нисколько не любит, и вышла бы за Ивана Федоровича, образованного и превосходного молодого человека, который ее любит больше всего на свете.
И
этот стишок немецкий сказал,
ну точно как вы!
«
Ну что я в
этом понимаю, что я в
этих делах разбирать могу? — в сотый раз повторял он про себя, краснея, — ох, стыд бы ничего, стыд только должное мне наказание, — беда в том, что несомненно теперь я буду причиною новых несчастий…
— «
Ну, отвечаю,
это как кто кого обожает, а ты и мала куча, да вонюча».
Если б обрадовался, да не очень, не показал
этого, фасоны бы стал делать, как другие, принимая деньги, кривляться,
ну тогда бы еще мог снести и принять, а то он уж слишком правдиво обрадовался, а это-то и обидно.
—
Ну, Алеша, мы еще подождем с поцелуями, потому что мы
этого еще оба не умеем, а ждать нам еще очень долго, — заключила она вдруг. — Скажите лучше, за что вы берете меня, такую дуру, больную дурочку, вы, такой умный, такой мыслящий, такой замечающий? Ах, Алеша, я ужасно счастлива, потому что я вас совсем не стою!
—
Ну если в ступе, то
это только, может быть, разговор… — заметил Алеша. — Если б я его мог сейчас встретить, я бы мог ему что-нибудь и об
этом сказать…
Ну подозревал ли я даже вчера, что
это, если захотеть, то ничего не стоит кончить!
А которые в Бога не веруют,
ну те о социализме и об анархизме заговорят, о переделке всего человечества по новому штату, так ведь
это один же черт выйдет, все те же вопросы, только с другого конца.
— Я вчера за обедом у старика тебя
этим нарочно дразнил и видел, как у тебя разгорелись глазки. Но теперь я вовсе не прочь с тобой переговорить и говорю
это очень серьезно. Я с тобой хочу сойтись, Алеша, потому что у меня нет друзей, попробовать хочу.
Ну, представь же себе, может быть, и я принимаю Бога, — засмеялся Иван, — для тебя
это неожиданно, а?
Ну так представь же себе, что в окончательном результате я мира
этого Божьего — не принимаю и хоть и знаю, что он существует, да не допускаю его вовсе.
—
Ну я-то пока еще
этого не знаю и понять не могу, и бесчисленное множество людей со мной тоже.
— Я, брат, уезжая, думал, что имею на всем свете хоть тебя, — с неожиданным чувством проговорил вдруг Иван, — а теперь вижу, что и в твоем сердце мне нет места, мой милый отшельник. От формулы «все позволено» я не отрекусь,
ну и что же, за
это ты от меня отречешься, да, да?
А ко всему тому рассудите, Иван Федорович, и некоторую чистую правду-с: ведь
это почти что наверно так, надо сказать-с, что Аграфена Александровна, если только захотят они того сами, то непременно заставят их на себе жениться, самого барина то есть, Федора Павловича-с, если только захотят-с, —
ну, а ведь они, может быть, и захотят-с.
Матушка так даже тут усмехнулась, плачет и усмехается: «
Ну и чем
это ты, говорит, пред всеми больше всех виноват?
Как только я
это сказал, расхохотались все до единого: «Да ты б с самого начала уведомил,
ну теперь все и объясняется, монаха судить нельзя», — смеются, не унимаются, да и не насмешливо вовсе, а ласково так смеются, весело, полюбили меня вдруг все, даже самые ярые обвинители, и потом весь-то
этот месяц, пока отставка не вышла, точно на руках меня носят: «Ах ты, монах», — говорят.
«Да как же
это можно, чтоб я за всех виноват был, — смеется мне всякий в глаза, —
ну разве я могу быть за вас, например, виноват?» — «Да где, — отвечаю им, — вам
это и познать, когда весь мир давно уже на другую дорогу вышел и когда сущую ложь за правду считаем да и от других такой же лжи требуем.
Еще в первый месяц брака стала его смущать беспрерывная мысль: «Вот жена любит меня,
ну что, если б она узнала?» Когда стала беременна первым ребенком и поведала ему
это, он вдруг смутился: «Даю жизнь, а сам отнял жизнь».
— Страшный стих, — говорит, — нечего сказать, подобрали. — Встал со стула. —
Ну, — говорит, — прощайте, может, больше и не приду… в раю увидимся. Значит, четырнадцать лет, как уже «впал я в руки Бога живаго», — вот как
эти четырнадцать лет, стало быть, называются. Завтра попрошу
эти руки, чтобы меня отпустили…
Ну и пусть бы не было чудес вовсе, пусть бы ничего не объявилось чудного и не оправдалось немедленно ожидаемое, но зачем же объявилось бесславие, зачем попустился позор, зачем
это поспешное тление, «предупредившее естество», как говорили злобные монахи?
— Ого, вот мы как! Совсем как и прочие смертные стали покрикивать.
Это из ангелов-то!
Ну, Алешка, удивил ты меня, знаешь ты
это, искренно говорю. Давно я ничему здесь не удивляюсь. Ведь я все же тебя за образованного человека почитал…
— Эге! Так ты вот как! Значит, совсем уж бунт, баррикады!
Ну, брат,
этим делом пренебрегать нечего. Зайдем ко мне… Я бы водочки сам теперь тяпнул, смерть устал. Водки-то небось не решишься… аль выпьешь?
— Эвона! Чудно, брат! — дико посмотрел Ракитин. —
Ну да так или этак, водка иль колбаса, а дело
это лихое, хорошее и упускать невозможно, идем!
Ну так как же ты теперь понимаешь меня: месяц тому приходит ко мне вдруг
это самое письмо: едет он, овдовел, со мной повидаться хочет.
Да подсяду к нему, да обольщу, да разожгу его: «Видал ты, какова я теперь, скажу,
ну так и оставайся при том, милостивый государь, по усам текло, а в рот не попало!» — вот ведь к чему, может,
этот наряд, Ракитка, — закончила Грушенька со злобным смешком.
—
Ну, ей теперь не до нас! — проворчал Ракитин. — Идем, а то, пожалуй, опять
этот бабий крик пойдет, надоели уж мне
эти слезные крики…