Неточные совпадения
Сел за стол Патап Максимыч. Хотел счеты за год подводить, но счеты
не шли на ум. Про дочерей
раздумывал.
«Ну-ка, Данило Тихоныч, погляди на мое житье-бытье, — продолжал
раздумывать сам с собой Патап Максимыч. — Спознай мою силу над «моими» деревнями и
не моги забирать себе в голову, что честь мне великую делаешь, сватая за сына Настю. Нет, сватушка дорогой, сами
не хуже кого другого, даром что
не пишемся почетными гражданами и купцами первой гильдии, а только государственными крестьянами».
По приказу Патапа Максимыча зачали у него брагу варить и сыченые квасы из разных солодов ставить. Вари большие: ведер по́ сороку. Слух, что Чапурин на Аксинью-полухлебницу работному народу задумал столы рядить, тотчас разнесся по окольным деревням. Все деревенские, особенно бабы,
не мало
раздумывали,
не мало языком работали, стараясь разгадать, каких ради причин Патап Максимыч
не в урочное время хочет народ кормить.
Задумался Патап Максимыч.
Не клеится у него в голове, чтоб отец Михаил стал обманом да плутнями жить, а он ведь тоже уверял… «Ну пущай Дюков, пущай Стуколов — кто их знает, может, и впрямь нечистыми делами занимаются, —
раздумывал Патап Максимыч, — а отец-то Михаил?.. Нет,
не можно тому быть… старец благочестивый, игумен домовитый… Как ему на мошенстве стоять?..»
— Право,
не знаю, —
раздумывала Марья Гавриловна.
Раздумывая о богатстве, мечтая: как он развернется и заживет на славу, —
не думает и про Настю Алексей…
— Пустое городишь, — сухо ответила Настя. — Играют же свадьбы «уходом»,
не мы первые,
не мы и последние… Да с чего ты взял это, голубчик?.. Тятенька ведь
не медведь какой… Да что пустое толковать!.. Дело кончено —
раздумывать поздно, — решительно сказала Настя. — Вот тебе кольцо, вот тебе и лента.
— Что ж так, матушка?..
Раздумала? — спросила Фленушка. — Целу зиму работой торопила, чтоб омофор скорей зачинать, а теперь вдруг и
не надо…
Раздумывая о сыне,
не слыхала она,
не чуяла, как слезы ручьем потекли по впалым щекам ее.
«Ума
не приложу», —
раздумывал старик Лохматый.
Пока Алексей справлял семипоклонный начáл, голова
раздумывал: «Оставаться ему
не годится… Узнает Морковкин про Ветлугу, разом его приплетет… А этот на следствии покажет, что я посылал… Съездить, видно, завтра в приказ да выдать бумагу-то… А тенетник-от!.. А мошки-то!.. Приспичило же пострела в такое нужное время!..»
— Нечего
раздумывать,
не о чем кручиниться, — весело молвил Чапурин. — Говорил я тебе, желаючи добра, советовал: плюнь на эти пу́стошные дела, развяжись с архиереями да с келейницами… Какого проку нашел в них?.. С твоим ли разумом, с твоим ли уменьем валандаться в этих делах?.. Эх, зажили бы мы с тобой!.. Ты еще
не знаешь, что на ум мне пришло!..
— Нечего пожиматься-то, — подхватил саратовец. — Жениться — горе,
не жениться — вдвое. Решайся,
раздумывать нечего. Долго думать — тому же быть… Состряпать, что ли, самокрутку?.. Уж я постарался бы!
Долго
раздумывал Чапурин, как бы властной рукой наложить молчанье на уста разбогатевшего Алексея, но, как ни раскидывал умом, ничего придумать
не мог.
Вильгельм Райнер вернулся в Англию. Долго
не раздумывая и вовсе не списываясь с отцом, он спешно покончил свои дела с конторою, обвертел себя листами русской лондонской печати и весною того года, в который начинается наш роман, явился в Петербурге.
Неточные совпадения
Долго
раздумывал он, кому из двух кандидатов отдать преимущество: орловцу ли — на том основании, что «Орел да Кромы — первые воры», — или шуянину — на том основании, что он «в Питере бывал, на полу сыпал и тут
не упал», но наконец предпочел орловца, потому что он принадлежал к древнему роду «Проломленных Голов».
Содержание было то самое, как он ожидал, но форма была неожиданная и особенно неприятная ему. «Ани очень больна, доктор говорит, что может быть воспаление. Я одна теряю голову. Княжна Варвара
не помощница, а помеха. Я ждала тебя третьего дня, вчера и теперь посылаю узнать, где ты и что ты? Я сама хотела ехать, но
раздумала, зная, что это будет тебе неприятно. Дай ответ какой-нибудь, чтоб я знала, что делать».
— В конюшню! — сказал он и достал было письма, чтобы прочесть их, но потом
раздумал, чтобы
не развлекаться до осмотра лошади. — «Потом»!…
К вечеру этого дня, оставшись одна, Анна почувствовала такой страх за него, что решилась было ехать в город, но,
раздумав хорошенько, написала то противоречивое письмо, которое получил Вронский, и,
не перечтя его, послала с нарочным.
Увидав ее, он хотел встать,
раздумал, потом лицо его вспыхнуло, чего никогда прежде
не видала Анна, и он быстро встал и пошел ей навстречу, глядя
не в глаза ей, а выше, на ее лоб и прическу. Он подошел к ней, взял ее за руку и попросил сесть.