Неточные совпадения
Как утка переваливаясь, толстая работница Матрена втащила ведерный самовар и поставила его
на прибранный Настей и Парашей стол. Семья уселась чайничать. Позвали и канонницу Евпраксию. Пили
чай с изюмом, потому что сочельник, а сахар скоромен: в него-де кровь бычачью кладут.
Удачно проведя день, Чапурин был в духе и за
чаем шутки шутил с домашними. По этому одному видно было, что съездил он подобру-поздорову,
на базаре сделал оборот хороший; и все у него клеилось, шло как по маслу.
— Куда,
чай, в дом! — отозвался Чалый. — Пойдет такой богач к мужику в зятьях жить! Наш хозяин, хоть и тысячник, да все же крестьянин. А жених-то мало того, что из старого купецкого рода, почетный гражданин. У отца у его, слышь, медалей
на шее-то что навешано, в городских головах сидел, в Питер ездил, у царя во дворце бывал. Наш-от хоть и спесив, да Снежковым
на версту не будет.
«Уснула, — подумала Аксинья Захаровна. — Пускай ее отдохнет… Эка беда стряслась, и не
чаяла я такой!.. Гляди-кась, в черницы захотела, и что ей это в головоньку втемяшилось?..
На то ли я ее родила да вырастила?.. А все Максимыч!.. Лезет со своим женихом!..»
— Проведи его туда. Сходи, Алексеюшка, уладь дело, — сказал Патап Максимыч, — а то и впрямь игуменья-то ее
на поклоны поставит. Как закатит она тебе, Фленушка, сотни три лестовок земными поклонами пройти, спину-то,
чай, после не вдруг разогнешь… Ступай, веди его… Ты там чини себе, Алексеюшка, остальное я один разберу… А к отцу-то сегодня сходи же. Что до воскресенья откладывать!
Пришла беда, откуда она и не
чаяла: толкнул бес свекра в ребро, навел
на него искушение; зачал старый молодую сноху
на любовь склонять, отходу ей не дает, ровно пришил его кто к сарафану Никитишны.
Каждый год, бывало, он ей после Макарья
чаю, сахару
на целый год подарит, да платье хорошее, а иной год и шубу справит, либо деньгами не оставит.
На другом столе были расставлены заедки, какими по старому обычаю прежде всюду, во всех домах угощали гостей перед сбитнем и взварцем, замененными теперь
чаем.
Как Никитишна ни спорила, сколько ни говорила, что не следует готовить к
чаю этого стола, что у хороших людей так не водится, Патап Максимыч настоял
на своем, убеждая куму-повариху тем, что «ведь не губернатор в гости к нему едет, будут люди свои, старозаветные, такие, что перед чайком от настоечки никогда не прочь».
— Не в кабаке,
чай, будет, не перед стойкой, — отвечал Патап Максимыч. — Напиться не дам. А то, право, не ладно, как Снежковы после проведают, что в самое то время, как они у нас пировали, родной дядя
на запоре в подклете, ровно какой арестант, сидел. Так ли, кум, говорю? — прибавил Чапурин, обращаясь к Ивану Григорьичу.
— Отойди, — сурово ответила брату Аксинья Захаровна. — Как бы воля моя, в жизнь бы тебя не пустила сюда. Вот залетела ворона в высоки хоромы.
На, пей, что ли! — прибавила она, подавая ему чашку
чаю.
— Яким Прохорыч! — подходя к нему, сказала Аксинья Захаровна. — Сколько лет, сколько зим! И я не
чаяла свидеть тебя
на сем свете. Ах, сватушка, сватушка! Чать, не забыл: сродни маленько бывали.
— Неужели все двадцать пять лет ты в странстве пребывал? — спросил его Иван Григорьич. —
Чай, поди, где и
на месте живал?
— Яким Прохорыч?.. — быстро вскинув
на паломника заблиставшими глазами, вскрикнула игуменья и вдруг поправила «наметку», опустя креп
на глаза. — Не
чаяла с тобой свидеться, — прибавила она более спокойно.
В позапрошлом году, зимой, сижу я раз вечером у Семена Елизарыча, было еще из наших человека два; сидим, про дела толкуем, а
чай разливает матушка Семена Елизарыча, старушка древняя, редко когда и в люди кажется, больше все
на молитве в своем мезонине пребывает.
Разложил
на столе подарки: сукна
на шубу, черный платок драдедамовый, китайки
на сарафан, икры бурак, сахару голову,
чаю фунт, своих пчел меду.
— Пошто не указать — укажем, — сказал дядя Онуфрий, — только не знаю, как вы с волочками-то сладите. Не пролезть с ними сквозь лесину… Опять же, поди, дорогу-то теперь перемело,
на Масленице все ветра дули, деревья-то,
чай, обтрясло, снегу навалило… Да постойте, господа честные, вот я молодца одного кликну — он ту дорогу лучше всех знает… Артемушка! — крикнул дядя Онуфрий из зимницы. — Артем!.. погляди-ко
на сани-то: проедут
на Ялокшу аль нет, да слезь, родной, ко мне не
на долгое время…
Сонный Дюков вспрянул, уставив удивленные глаза
на Патапа Максимыча. А Стуколов преспокойно студил вылитый в блюдечко
чай.
После обычных приветствий и расспросов, после длинного разговора о кладях
на низовых пристанях, о том, где больше оказалось пшеницы
на свале: в Баронске аль в Балакове, о том, каково будет летом
на Харчевинском перекате да
на Телячьем Броде, о краснораменских мельницах и горянщине, после
чая и плотной закуски Патап Максимыч молвил Колышкину...
— Ловить плутов — дело доброе, — заметил Колышкин. — Не одного,
чай, облупили,
на твоем только кошеле пришлось напороться… Целы теперь не уйдут…
— Много,
чай, гостей-то понаехало
на именины? — спросила уставщица мать Аркадия.
— Приехала, матушка, в ту пятницу прибыла, — ответила казначея. — Расчет во всем подала как следует — сто восемьдесят привезла, за негасимую должны оставались. Да гостинцу вам, матушка, Силантьевы с нею прислали: шубку беличью, камлоту
на ряску, ладану росного пять фунтов с походом, да масла бутыль, фунтов, должно быть, пятнадцать вытянет. Завтра обо всем подробно доложу, а теперь не пора ли вам и покою дать? Устали,
чай, с дороги-то?
—
На въезжей не бывал, напился
чаю у Глафириных да и поехал в город.
— Милости просим, удостойте, — отвечала Марья Гавриловна. — Будем ждать. Фленушка, — прибавила она, обращаясь к ней, — пойдем ко мне… Марьюшка! Ко мне
на чашку
чаю.
Хоть Масляников в Казани был проездом и никаких дел у него там не было, однако прожил недели три и чуть не каждый вечер распивал
чаи в беседке Гаврилы Маркелыча, а иногда оставался
на короткое время один
на один с Машей.
— Дурак, значит, хоть его сегодня в Новотроицком за
чаем и хвалили, — молвил Макар Тихоныч. — Как же в кредит денег аль товару не брать? В долги давать, пожалуй, не годится, а коль тебе деньги дают да ты их не берешь, значит, ты безмозглая голова. Бери, да коль статья подойдет, сколь можно и утяни, тогда настоящее будет дело, потому купец тот же стрелец, чужой оплошки должен ждать.
На этом вся коммерция зиждется… Много ль за дочерью Залетов дает?
— Нет в ней смиренья ни
на капельку, — продолжала Манефа, — гордыня, одно слово гордыня. Так-то
на нее посмотреть — ровно б и скромная и кроткая, особливо при чужих людях, опять же и сердца доброго, зато коли что не по ней — так строптива, так непокорна, что не глядела б
на нее…
На что отец, много-то с ним никто не сговорит, и того, сударыня, упрямством гнет под свою волю. Он же души в ней не
чает — Настасья ему дороже всего.
А встреча была что-то не похожа
на прежние. Не прыгают дочери кругом отца, не заигрывают с ним утешными словами. Аксинья Захаровна вздыхает, глядит исподлобья. Сам Патап Максимыч то и дело зевает и
чаем торопит…
— Пора бы девок-то под венец, — молвил Патап Максимыч, оставшись вдвоем с женой. — У Прасковьи пускай глаза жиром заплыли, не вдруг распознаешь, что в них написано, а погляди-ка
на Настю… Мужа так и просит! Поди,
чай, спит и видит…
— Посмотрю я
на тебя, Настасья, ровно тебе не мил стал отцовский дом. Чуть не с самого первого дня, как воротилась ты из обители, ходишь, как в воду опущенная, и все ты делаешь рывком да с сердцем… А только молвил отец: «В Комаров ехать» — ног под собой не чуешь… Спасибо, доченька, спасибо!.. Не
чаяла от тебя!..
— Ах ты, пучеглазый этакой, — видно, в тебе совести нет ни
на грош! — подхватила Фленушка, крепче держа за рукав Алексея. — Девица
чай пить зовет, а он
на сторону… Мужлан ты сиволапый!.. Другой бы за честь поставил, а ты, глядь-ка поди!
После кутьи в горницах родные и почетные гости
чай пили, а
на улицах всех обносили вином, а непьющих баб, девок и подростков ренским потчевали. Только что сели за стол, плачеи стали под окнами дома… Устинья завела «поминальный плач», обращаясь от лица матери к покойнице с зовом ее
на погребальную тризну...
— Вишь,
на какое горе приехал!.. Не
чаяли мы, не гадали такого горя… Да что ж я давеча тебя не заприметила? — спросила Никитишна.
Покои двухсаженной вышины, оклеенные пестрыми, хоть и сильно загрязненными обоями, бронзовые люстры с подвесными хрусталями, зеркала хоть и тускловатые, но возвышавшиеся чуть не до потолка, триповые, хоть и закопченные занавеси
на окнах, золоченые карнизы, расписной потолок — все это непривычному Алексею казалось такою роскошью, таким богатством, что в его голове тотчас же сверкнула мысль: «Эх, поладить бы мне тогда с покойницей Настей, повести бы дело не как у нас с нею сталось, в таких бы точно хоромах я жил…» Все дивом казалось Алексею: и огромный буфетный шкап у входа, со множеством полок, уставленных бутылками и хрустальными графинами с разноцветными водками, и блестящие медные тазы по сажени в поперечнике, наполненные кусками льду и трепетавшими еще стерлядями, и множество столиков, покрытых грязноватыми и вечно мокрыми салфетками, вкруг которых чинно восседали за
чаем степенные «гости», одетые наполовину в сюртуки, наполовину в разные сибирки, кафтанчики, чупаны и поддевки.
С другого бока сидят за
чаем старик с двумя помоложе, разговор идет у них об óтправке к Калужской пристани только что купленной им
на пермских ладьях соли.
Покончили лесовики с
чаем; графинчик всероссийского целиком остался за дядей Елистратом. Здоров был
на питье — каким сел, таким и встал: хоть в одном бы глазе.
Вот сидит Алексей за
чаем на том самом месте, где намедни обедал с дядей Елистратом.
— Смотри, чтоб не вышло по-моему, — усмехнувшись, продолжал Сергей Андреич. — Не то как же это рассудить? Сам в человеке души не
чает, дорожит им, хлопочет ровно о сыне, а от себя
на сторону пускает… Вот, дескать, я его
на годок из дому-то спущу, сплетен бы каких насчет девки не вышло, а там и оженю… право, не так ли?.. Да ты сам просился от него?
Разжился Карп Алексеич, ровно купец городской: раз по пяти
на дню
чай пивал, простым вином брезговал, давай ему кизлярки да
на закуску зернистой икры с калачом.
А Паранька меж тем с писарем заигрывала да заигрывала… И стало ей приходить в голову: «А ведь не плохое дело в писарихи попасть. Пила б я тогда
чай до отвалу, самоваров по семи
на день! Ела бы пряники да коврижки городецкие, сколь душа примет. Ежедень бы ходила в ситцевых сарафанах, а по праздникам бы в шелки наряжалась!.. Рубашки-то были бы у меня миткалевые, а передники, каких и
на скитских белицах нет».
Покончив с
чаем, принялся писарь за штофик кизлярки да за печеные яйца с тертым калачом
на отрубях, известным под названьем «муромского».
Рад Алексей и ласковой встрече и доброму привету. Присел к столу, принялся за
чай с двуносыми сайками, печенными
на соломе.
И гулёна [Картофель.], по-ихнему, содомское яблоко, и
чай от Бога отчаивает, и кофий строит ков
на Христа…
У вас
на Москве промеж пузатых лицемеров, агнчую одежду
на волчьи телеса вздевших, про здешние чудеса, поди,
чай, и не слыхивали, а мы, простии, своими очами их зрели…
Ратные же люди вышли из града
на врагов, нимало победы не
чая, мученический венец прияти желая.
— Ну, матушка Ираида, — садясь
на лавку, сказала она своей казначее, — послушай-ка меня, надо нам с тобой посоветовать. Вечор некогда было и сегодня тож. Гости-то наши письма ко мне привезли: Тимофей Гордеич Самоквасов читалку просит прислать, старичок-от у них преставился, дедушка-то… Слыхала,
чай, что в подвале-то жил, в затворе спасался.
— Тридцать два варенца, матушка. По моему расчету
на почетны столы за глаза хватит, — сказала мать Виринея. — Пришлым столы
на дворе,
чай, будут?.. Не обносить же их варенцами.
Любовалась и гордилась воспитанницей мать Маргарита, жизни не
чаяла в ней, от себя ни
на шаг не пускала…
Четверо за
чаем сидело, когда в уютные горенки Марьи Гавриловны вступил совсем упавший духом Василий Борисыч. Кроме Патапа Максимыча, были тут Марко Данилыч, Михайло Васильич да кум Иван Григорьич. Вчерашнего похмелья
на них и следов не осталось. Чинно, степенно сидели они, дельные речи вели — о торговых делах толковали. Про волжские низовья, про астраханские рыбные промыслы шла у них речь. Марко Данилыч был знатоком этого дела. Был он один из главных поволжских рыбных торговцев.
А мы
чаяли, что Дунюшка-то маленько погостит у матушки Манефы,
на старом-то
на своем пепелище.