Неточные совпадения
Так говорят за Волгой. Старая там Русь, исконная, кондовая. С той поры как зачиналась земля Русская, там чуждых насельников не бывало. Там Русь сысстари
на чистоте стоит, — какова была при прадедах, такова хранится до наших дней. Добрая
сторона, хоть и смотрит сердито
на чужа́нина.
В лесистом Верховом Заволжье деревни малые, зато частые, одна от другой
на версту,
на две. Земля холодна, неродима, своего хлеба мужику разве до Масленой хватит, и то в урожайный год! Как ни бейся
на надельной полосе, сколько страды над ней ни принимай, круглый год трудовым хлебом себя не прокормишь. Такова
сторона!
Не побрел заволжский мужик
на заработки в чужу-дальнюю
сторону, как сосед его вязниковец, что с пуговками, с тесемочками и другим товаром кустарного промысла шагает
на край света семье хлеб добывать.
Заволжанин без горячего спать не ложится, по воскресным дням хлебает мясное, изба у него пятистенная, печь с трубой; о черных избах да соломенных крышах он только слыхал, что есть такие где-то «
на Горах» [«Горами» зовут правую
сторону Волги.].
Дом в два жилья, с летней светлицей
на вышке, с четырьмя боковушками, двумя светлицами по
сторонам, с моленной в особой горнице.
Там короткой речью сказал рядовичам, в чем дело, да, рассказавши, снял шапку, посмотрел
на все четыре
стороны и молвил: «Порадейте, господа купцы, выручите!» Получаса не прошло, семь тысяч в шапку ему накидали.
Бросила горшки свои Фекла; села
на лавку и, ухватясь руками за колена, вся вытянулась вперед, зорко глядя
на сыновей. И вдруг стала такая бледная, что краше во гроб кладут. Чужим теплом Трифоновы дети не грелись, чужого куска не едали, родительского дома отродясь не покидали. И никогда у отца с матерью
на мысли того не бывало, чтобы когда-нибудь их сыновьям довелось
на чужой
стороне хлеб добывать. Горько бедной Фекле. Глядела, глядела старуха
на своих соколиков и заревела в источный голос.
Выйдя за ворота, перекрестился он
на все
стороны и, поникнув головой, пошел по узенькой дорожке, проложенной меж сугробов.
— И впрямь пойду
на мороз, — сказал Алексей и, надев полушубок, пошел за околицу. Выйдя
на дорогу, крупными шагами зашагал он, понурив голову. Прошел версту, прошел другую, видит мост через овраг, за мостом дорога
на две
стороны расходится. Огляделся Алексей, опознал место и, в раздумье постояв
на мосту, своротил налево в свою деревню Поромово.
Родители, узнав про уход дочери, тотчас лошадей запрягать, в погоню скакать, родных, соседей
на ноги поднимут, рассыплются по всем
сторонам беглецов искать.
При этом, однако ж, весь обряд чин чином соблюдается: и погоня во все
стороны, и брань с проклятиями при встрече, и топанье ногами, и битье плетью и ухватом
на глазах сбежавшейся деревни: все как следует.
Патап Максимыч в губернский город собрался. Это было не очень далеко от Осиповки: верст шестьдесят. С дороги своротил он в
сторону, в деревню Ключово. Там жила сватья его и крестная мать Насти, Дарья Никитишна, знаменитая по всему краю повариха. Бойкая, проворная, всегда веселая, никогда ничем не возмутимая, доживала она свой век в хорошеньком, чистеньком домике,
на самом краю деревушки.
Хоть родину добром поминать ей было нечего, — кроме бед да горя, Никитишна там ничего не ведала, — а все же тянуло ее
на родную
сторону: не осталась в городе жить, приехала в свою деревню Ключовку.
В Суздальскую
сторону,
на Ветлугу,
на Вятку, в Пермь и
на волжское Низовье работали шляпы гречушником «с подхватцем» либо «с переломом»; для Московской
стороны «шпилек московский»,
на Рязань,
на Тулу и дальше к Украине «шпилек ровный» да «кашники».
По имени этого села всех вообще заволжских катальщиков, приготовляющих шляпы и валеную обувь, нередко зовут кантауровцами.] ушел
на житье в Тверскую
сторону и там, где-то около Торжка, завел родимый свой заволжский промысел.
Новые соседи стали у того кантауровца перенимать валеное дело, до того и взяться за него не умели; разбогатели ли они, нет ли, но за Волгой с той поры «шляпка́» да «верховки» больше не валяют, потому что спросу в Тверскую
сторону вовсе не стало, а по другим местам шляпу тверского либо ярославского образца ни за что
на свете
на голову не наденут — смешно, дескать, и зазорно.
— У нас обретается, — сухо промолвил Патап Максимыч. — Намедни приволокся как есть в одной рубахе да в дырявом полушубке, растерзанный весь… Хочу его
на Узени по весне справить, авось уймется там;
на сорок верст во все
стороны нет кабака.
Выйдя в сени, Фленушка остановилась, оглянулась
на все
стороны и кошкой бросилась вниз по лестнице. Внизу пробежала в подклет и распахнула дверь в Алексееву боковушку.
Вскоре пришел Алексей. В праздничном наряде таким молодцом он смотрел, что хоть сейчас картину писать с него. Усевшись
на стуле у окна, близ хозяина, глаз не сводил он с него и с Ивана Григорьича. Помня приказ Фленушки, только разок взглянул он
на Настю, а после того не смотрел и в ту
сторону, где сидела она. Следом за Алексеем в горницу Волк вошел, в платье Патапа Максимыча. Помолясь по уставу перед иконами, поклонившись всем
на обе
стороны, пошел он к Аксинье Захаровне.
Сидел Стуколов, склонив голову, и, глядя в землю, глубоко вздыхал при таких ответах. Сознавал, что, воротясь после долгих странствий
на родину, стал он в ней чужанином. Не то что людей, домов-то прежних не было; город, откуда родом был, два раза дотла выгорал и два раза вновь обстраивался. Ни родных, ни друзей не нашел
на старом пепелище — всех прибрал Господь. И тут-то спознал Яким Прохорыч всю правду старого русского присловья: «Не временем годы долги — долги годы отлучкой с родной
стороны».
— Горько мне стало
на родной
стороне. Ни
на что бы тогда не глядел я и не знай куда бы готов был деваться!.. Вот уже двадцать пять лет и побольше прошло с той поры, а как вспомнишь, так и теперь сердце
на клочья рваться зачнет… Молодость, молодость!.. Горячая кровь тогда ходила во мне… Не стерпел обиды, а заплатить обидчику было нельзя… И решил я покинуть родну
сторону, чтоб в нее до гробовой доски не заглядывать…
В камыши спровадили нас христолюбцы, а оттоле ночью в рыбацких челноках, крадучись, яко тати,
на турецкую
сторону мы перебрались.
И никому-то не хотелось лечь
на чужой
стороне, всякой-то про свою родину думал и, умирая, слезно просил товарищей, как умрет, снять у него с креста ладанку да, разрезавши, посыпать лицо его зашитою там русской землею…
И раскатился старый Снежков громким хохотом. Но, кроме сына, никто не улыбнулся ни
на речи, ни
на хохот его. Все молча сидели, Аграфена Петровна особенно строго поглядела
на рассказчика, но он не смотрел в ее
сторону. Стуколова так и подергивало; едва мог себя сдерживать. Аксинья Захаровна про себя какую-то молитву читала.
— Этой благодати
на Ветлуге больше, чем в Сибири, — говорил Стуколов, — а главное, здешняя
сторона нетронутая, не то что Сибирь… Мы первые, мы сметанку снимем, а после нас другие хлебай простоквашу…
Сторона та совсем не жилая, летом нет по ней ни езду конного, ни ходу пешего, только
на зиму переселяются туда лесники и живут в дремучих дебрях до лесного сплава в половодье.
Тропа была неровная, сани то и дело наклонялись то
на одну, то
на другую
сторону, и седокам частенько приходилось вываливаться и потом, с трудом выбравшись из сугроба, общими силами поднимать свалившиеся набок сани.
—
На полуночник [То есть северо-восток. В Заволжье так зовут
стороны света и ветры: сивер — N, полуночник — NO, восток — O, обедник — SO, полдень — S, верховник или летник — SW, закат — W, осенник — NW.], — отвечал Патап Максимыч.
Нелюдно бывает в лесах летней порою. Промеж Керженца и Ветлуги еще лесует [Ходить в лес
на работу, деревья ронить.] по несколько топоров с деревни, но дальше за Ветлугу, к Вятской
стороне, и
на север, за Лапшангу, лесники ни ногой, кроме тех мест, где липа растет. Липу драть, мочало мочить можно только в соковую [Когда деревья в соку, то есть весна и лето.].
— Да, волки теперь гуляют — ихня пора, — молвил дядя Онуфрий, — Господь им эту пору указал… Не одним людям, а всякой твари сказал он: «Раститеся и множитесь». Да… ихня пора… — И потом, немного помолчав, прибавил: — Значит, вы не в коренном лесу заночевали, а где-нибудь
на рамени. Серый в теперешнюю пору в лесах не держится, больше в поле норовит, теперь ему в лесу голодно. Беспременно
на рамени ночевали, недалече от селенья. К нам-то с какой
стороны подъехали?
— Кажись бы, так не надо, — молвил дядя Онуфрий. — Как же так
на сивер? К зимнице-то, говорю, с коей
стороны подъехали?
Так, начало пазорей, когда
на северной
стороне неба начинает как бы разливаться бледный белый свет, подобный Млечному Пути, зовется отбелью или белью.
— Да ведь это келейницы же дурным словом обзывают ветлужскую
сторону, а глядя
на них и староверы, — отвечал дядя Онуфрий. — Только ведь это одни пустые речи… Какую они там погань нашли? Таки же крещены, как и везде…
Особняком живем, ровно отрезанные, а все же не променяем своей глуши
на чужу
сторону.
Хоть и бедны наши деревни, не то что
на Волге, аль, может, и по вашим раменям, однако ж свою
сторону ни
на каку не сменяем…
— Да, — ответил Патап Максимыч, — всякому своя
сторона мила… Только как же у нас будет, почтенный?.. Уж вы как-нибудь выведите нас
на свет Божий, покажьте дорогу, как
на Ялокшу выехать.
— А кому заплатишь-то?.. Платить-то некому!.. — отвечал дядя Онуфрий. — Разве можно артельному леснику с чужанина хоть малость какую принять?.. Разве артель спустит ему хошь одну копейку взять со
стороны?.. Да вот я старшой у них, «хозяином» называюсь, а возьми-ка я с вашего степенства хоть медну полушку, ребята не поглядят, что я у них голова, что борода у меня седа, разложат да таку вспарку зададут, что и-и… У нас
на это строго.
— Оттого, что
на сегодняшний день я не в артели. Как знают, так и решат, а мое дело
сторона, — отвечал дядя Онуфрий, одеваясь в путь.
На своей
стороне у ней не было ни кола, ни двора, ни угла, ни притула [Притул, или притулье, — приют, убежище, кров; происходит от глагола «притулять», имеющего три значения: прислонить или приставить, прикрыть или приютить.]; одно только и осталось за душой богачество: наготы да босоты изувешаны шесты, холоду да голоду анбары полны…
— Самому быть не доводилось, — отвечал Артемий, — а слыхать слыхал: у одного из наших деревенских сродники в Горах живут [То есть
на правой
стороне Волги.], наши шабры [Соседи.] девку оттоль брали. Каждый год ходят в Сибирь
на золоты прииски, так они сказывали, что золото только в лесах там находят…
На всем белом свете золото только в лесах.
— Повечерие
на отходе, — чуть не до земли кланяясь Патапу Максимычу, сказал отец Спиридоний, монастырский гостиник, здоровенный старец, с лукавыми, хитрыми и быстро, как мыши, бегающими по
сторонам глазками. — Как угодно вам будет, гости дорогие, — в часовню прежде, аль
на гостиный двор, аль к батюшке отцу Михаилу в келью? Получаса не пройдет, как он со службой управится.
«Вот это служба так служба, — думал, оглядываясь
на все
стороны, Патап Максимыч. — Мастера Богу молиться, нечего сказать… Эко благолепие-то какое!.. Рогожскому мало чем уступит… А нашей Городецкой часовне — куда! тех же щей да пожиже влей… Божье-то милосердие какое, иконы-то святые!.. Просто загляденье, а служба-то — первый сорт!.. В Иргизе такой службы не видывал!..»
В работные кельи зашли, там
на монастырский обиход всякое дело делают: в одной келье столярничают и точат, в другой бондарь работает, в третьей слесарня устроена, в четвертой иконописцы пишут, а там пекарня, за ней квасная. В
стороне кузница поставлена. И везде кипит безустанная работа
на обительскую потребу, а иное что и
на продажу… Еще была мастерская у отца Михаила, только он ее не показал.
Минут через пять отец Михаил принес красные картинки и получил от паломника семьсот рублей. Долго опытный глаз игумна рассматривал
на свет каждую бумажку, мял между пальцами и оглядывал со всех
сторон.
Каждое сиротское строенье
на свою
сторону смотрело: избы, обычной деревенской постройки, то жались в кучу, то отделялись друг от друга и от обителей просторными пустырями, огородами, кладбищами.
Внизу под жилыми покоями устроены были теплые повалуши, а под сенями глухие подклеты; наверху чердаки, теплые светелки и холодные летники, вышки и смотрильни, в которых под самою кровлей порублены были
на все четыре
стороны едва видные окошечки.
Потемкин!.. Княжна!.. Обитель Бояркина!.. Александровский орден!.. Эти слова имели сильное обаяние
на раскольников… Со всех
сторон текли новые насельники и еще более новые насельницы
на Каменный Вражек. И с тех пор Комаров скит стал расти, прочим же скитам оставалось ма́литися.
В середине большого пятиярусного иконостаса, поставленного у задней стены
на возвышенной солее, находились древние царские двери замечательной резьбы; по
сторонам их стояли местные иконы в серебряных ризах с подвешенными пеленами, парчовыми или бархатными, расшитыми золотом, украшенными жемчугом и серебряными дробницами.
Там развевались цеховые значки и церковные хоругви, блестели
на солнце дородоровые ризы духовенства, расшитые золотом мундиры казанских властей и штыки гарнизонного батальона, расставленного рядами по
сторонам пути.
Ужинать сели. Как водится, жениха с невестой рядом посадили, по другую
сторону невесты уселся Макар Тихоныч. Беседа шла веселая, вино рекой лилось — хорошо пировали. Вдоволь угостился Макар Тихоныч, поминутно сыпал шутками. В конце стола, взглянув
на невесту, сказал, обращаясь к Гавриле Маркелычу...