Неточные совпадения
Потом взял свечу и пошел
на заднюю половину Богу молиться. Едва вышел в сени, повалился ему в
ноги какой-то человек.
При этом, однако ж, весь обряд чин чином соблюдается: и погоня во все стороны, и брань с проклятиями при встрече, и топанье
ногами, и битье плетью и ухватом
на глазах сбежавшейся деревни: все как следует.
Оглянул его с
ног до головы Чапурин, слегка подбоченился и, склонив немного голову
на сторону, с важностью спросил Алексея...
Не ждала она, чтоб Патап Максимыч
на такую короткую
ногу и так скоро приблизил Лохматого.
Не первый год знался Снежков с Патапом Максимычем; давно подметил он в нем охоту стать
на купецкую
ногу, во всем обиходе подражать тузам торгового мира.
В
ногах валялась она перед Платонидой и даже перед Фотиньей, Христом-Богом молила их сохранить тайну дочери. Злы были
на спесивую Матренушку осиповские ребята, не забыли ее гордой повадки, насмешек ее над их исканьями… Узнали б про беду, что стряслась над ней, как раз дегтем ворота Чапурина вымазали б… И не снес бы старый позора, все бы выместил
на Матренушке плетью да кулаками.
Нелюдно бывает в лесах летней порою. Промеж Керженца и Ветлуги еще лесует [Ходить в лес
на работу, деревья ронить.] по несколько топоров с деревни, но дальше за Ветлугу, к Вятской стороне, и
на север, за Лапшангу, лесники ни
ногой, кроме тех мест, где липа растет. Липу драть, мочало мочить можно только в соковую [Когда деревья в соку, то есть весна и лето.].
На покой христианским душам спит окаянная сила до самого вешнего Никиты [Осенний Никита — 5 сентября, весенний — 3 апреля.], а с ней заодно засыпают и гады земные: змеи, жабы и слепая медяница [Слепая медяница — из породы ящериц (anguis fragilis) медянистого цвета, почти без
ног и совершенно безвредна.
— Экий девушник! — молвил
на то, лукаво усмехнувшись, лесник Артемий. — А не знаешь разве, что за девок-то вашему брату
ноги колом ломают?
— То и говорю, что высоко камешки кидаешь, — ответил Артемий. — Тут вашему брату не то что руки-ноги переломают, а пожалуй, в город
на ставку свезут. Забыл аль нет, что Паранькин дядя в головах сидит? — сказал Артемий.
— Сказано тебе, в зимнице его не поминать, — строго притопнув даже
ногой, крикнул
на Патапа Максимыча дядя Онуфрий… — Так в лесах не водится!.. А ты еще его черным именем крещеный народ обзываешь… Есть
на тебе крест-от аль нет?.. Хочешь ругаться да вражье имя поминать, убирайся, покамест цел, подобру-поздорову.
— Обмирщился ты весь, обмирщился с головы до
ног, обошли тебя еретики, совсем обошли, — горячо отвечал
на то Стуколов. — Подумай о души спасении. Годы твои не молодые, пора о Боге помышлять.
До десятка собак с разнообразным лаем, ворчаньем и хрипеньем бросились
на вошедших. Псы были здоровенные, жирные и презлые. Кроме маленькой шавки, с визгливым лаем задорно бросившейся гостям под
ноги, каждая собака в одиночку
на волка ходила.
— Лыска!.. Орелка!.. Жучка!.. По местам, проклятые!.. Цыма, Шарик!.. Что под ноги-то кидаешься?.. По местам!.. — кричали
на собак монахи и насилу-насилу успели их разогнать.
«
На первый раз, говорит, тысячи три бумажками, а станет дело
на своих
ногах, тысяч пятьдесят серебром будет надобно».
— Искушение с вами, девицы, беда, да и только, — бранилась она. — Эти ваши беседы, эти ваши супрядки — просто Господне наказание. Чем бы из Пролога что почитать аль песню духовную спеть, у вас
на уме только смешки да баловство. Этакие вы непутные, этакие бесстыжие!.. Погоди, погоди вот, придет матушка, все ей доложу, все доложу, бесстыдницы вы этакие!.. Слышь, говорю, замолчите!.. Оглохли, что ль? — крикнула она наконец, топнув
ногой.
— Спаси тебя Христос, Софьюшка, — отвечала игуменья. — Постели-ка ты мне
на лежаночке, да потри-ка мне ноги-то березовым маслицем. Ноют что-то. Ну, что, Марьюшка, — ласково обратилась Манефа к головщице, — я тебя не спросила: как ты поживала? Здорова ль была, голубка?
Заведены были они не
на широкую
ногу, зато устроены исправно и держались в хорошем порядке.
Когда
на луговине перед Кижицами встретились крестные ходы, сделалась такая теснота, такая толкотня и давка, что Маша не успела оглянуться, как ее оттеснили от матери и чуть не сбили с
ног.
— Подчаль такого жениха, коль
на самом деле сыном Макару Тихонычу приходится, я тебе, кажись, в
ноги поклонюсь, даром что отец, а ты мое рожденье…
— Сказано, не мямли! — крикнула игуменья и даже
ногой топнула. — Кто наущает,
на какое дело?
Подкосились
ноги у Манефы, и тяжело опустилась она
на лавку. Голова поникла
на плечо, закрылись очи, чуть слышно шептала она...
— Молчи, говорят тебе, — топнув
ногой, не своим голосом крикнула Настя. — Бессовестный ты человек!.. Думаешь, плакаться буду, убиваться?.. Не
на такую напал!.. Нипочем сокрушаться не стану… Слышишь — нипочем… Только вот что скажу я тебе, молодец… Коль заведется у тебя другая — разлучнице не жить… Да и тебе не корыстно будет… Помни мое слово!
— Подобру ли, поздорову ли без меня поживали? — спрашивал он, садясь
на диван и предоставив дочерям стаскивать с
ног его дорожные валяные сапоги.
— Посмотрю я
на тебя, Настасья, ровно тебе не мил стал отцовский дом. Чуть не с самого первого дня, как воротилась ты из обители, ходишь, как в воду опущенная, и все ты делаешь рывком да с сердцем… А только молвил отец: «В Комаров ехать» —
ног под собой не чуешь… Спасибо, доченька, спасибо!.. Не чаяла от тебя!..
— Родная!.. — чуть слышно шептала Настя у
ног матери. — Не
на то ты растила меня, не
на то меня холила!.. Потеряла я себя!.. Нет чести девичьей!.. Понесла я, мамынька…
Настя не слыхала вопля матери. Как клонится
на землю подкошенный беспощадной косой пышный цветок, так бледная, ровно полотно, недвижная, безгласная склонилась Настя к
ногам обезумевшей матери…
— А сиву кобылу продать, — решила Манефа. — Вечор Трофим проехал
на ней, поглядела я, плоха — чуть
ноги волочит.
— А кто его знает? С подаянием, должно быть. В Оленево к нам еще
на шестой неделе приехал… А бывал не у всех, у нас в Анфисиной да у матушки Фелицаты… По другим обителям ни
ногой.
Но, узнав, что пошла она с девицами
на гулянку,
ног под собой не заслышал Василий Борисыч…
— А плюнул, матушка, да все собрание гнилыми словами и выругал… — сказал Василий Борисыч. — «Не вам, говорит, мужикам, епископа судить!.. Как сметь, говорит,
ноге выше головы стать?..
На меня, говорит, суд только
на небеси да в митрополии…» Пригрозили ему жалобой митрополиту и заграничным епископам, а он
на то всему собранию анафему.
— А что ж ей? — вскрикнула Фленушка. —
Ноги твои мыть да воду с них пить?.. Ишь зазнайка какой!.. Обули босого в сапоги — износить не успел, а уж спеси
на нем, что сала
на свинье, наросло!.. Вспомни, — стоишь ли весь ты мизинного ее перстика?.. Да нечего рыла-то воротить — правду говорю.
Таня пошла, а Марья Гавриловна,
на босу
ногу, в одной сорочке, побежала в горницу, смежную с той, где Алексей дожидался. Тихонько подвинула она дверцу и, припав к щели глазом, смотрела
на Алексея, говорившего с Таней.
Ноги у него подкосились, и грузно опустился он
на лавку. Холодный пот выступил
на померкшем лице.
И слышит незлобные речи, видит, с какой кротостью переносит этот крутой человек свое горе… Не мстить собирается, благодеянье хочет оказать погубителю своей дочери… Размягчилось сердце Алексеево, а как сведал он, что в последние часы своей жизни Настя умолила отца не делать зла своему соблазнителю, такая
на него грусть напала, что не мог он слез сдержать и разразился у
ног Патапа Максимыча громкими рыданьями. Не вовсе еще очерствел он тогда.
Повалятся архиерею в
ноги да в голос и завопят: «Как родители жили, так и нас благословили — оставьте нас
на прежнем положении…» А сами себе
на уме: «Не обманешь, дескать, нас — не искусишь лестчими словами, знаем, что в старой вере ничего нет царю противного,
на то у Игнатьевых и грамота есть…» И дело с концом…
— Да начинай же, говорят тебе! — топнув
ногой, с досадой закричала
на него Фленушка. — Скорей!
День к вечеру склонялся, измучилась Фленушка писавши, а Манефа, не чувствуя устали, бодро ходила взад и вперед по келье, сказывая, что писать. Твердая, неутомимая сила воли виднелась и в сверкающих глазах ее, и в разгоревшихся ланитах, и в крепко сжатых губах. Глядя
на нее, трудно было поверить, что эта старица не дольше шести недель назад лежала в тяжкой смертной болезни и одной
ногой в гробу стояла.
— Да бери же, босопляс ты этакой!.. Бери, коли дают, — топнув
ногой, крикнул
на него Патап Максимыч. — Ломаться, что ли, передо мной вздумал? Чваниться?.. Так я те задам!.. Бери, нéпуть [Непутный человек, иногда бес.] этакой!..
Глазам не верил Алексей, проходя через комнаты Колышкина… Во сне никогда не видывал он такого убранства. Беломраморные стены ровно зеркала стоят, — глядись в них и охорашивайся… Пол — тоже зеркало, ступить страшно, как
на льду поскользнешься, того гляди… Цветы цветут, каких вздумать нельзя… В коврах
ноги, ровно в сыпучем песке, грузнут… Так прекрасно, так хорошо, что хоть в Царстве Небесном так в ту же бы пору.
После того у писаря три дня и три ночи голова болела, а
на правую
ногу три недели прихрамывал… Паранька в люди не казалась: под глазами синяки, а что
на спине, то рубашкой крыто — не видать… Не сказал Трифон Фекле Абрамовне, отчего у дочери синяки
на лице появились, не поведала и Паранька матери, отчего у ней спинушку всю разломило… Ничего-то не знала, не ведала добродушная Фекла Абрамовна.
Из моленной после трапезы отдохнуть разошлись. Фленушка да Марьюшка вместе с Парашей заперлись в ее светлице. Порывалась туда Устинья Московка, но мать Манефа ее не пустила. Ревностью пылая и в досаде
на неудачи, больше получаса растирала канонница
ноги хворой игуменьи, сильно приуставшей после длинных служб и длинного обеда.
Кладочка тоненькая проводнику под
ноги попалась, положил он ее через канаву, и с шестом в руке, что в деревне мне дали, сух перешел
на немецкую сторону…
Растопилось сердце преданной девушки жалостью, и только что забылась дремотой Марья Гавриловна, поспешно надела она
на босу
ногу выступки [Выступки — род женских башмаков с высокими передами и круглыми носками.], вздела
на плечи стеганый капотец, повязала голову шерстяной косыночкой и, не переводя духа, бегом побежала в Елфимово.
Исайя ликуй не поют, вино пьют из стеклянного сосуда, который потом жених бросает
на пол и растаптывает
ногой.
Смертная бледность разлилась по лицу, подкосились старые
ноги многоумной игуменьи, и в бесчувственном изнеможенье тяжело опустилась она
на скамейку…
Глядя
на работных белиц, что, подоткнув подолы, подмывали затоптанную накануне прихожими богомольцами паперть часовни, облюбовал было он здоровенные, ровно из слоновой кости выточенные,
ноги одной молодой трудницы.
А меньшая сестра говорит: «Я ни ткать, ни прясть не горазда, а когда б
на мне Иван-царевич женился, народила б я ему сынов-соколов: во лбу солнце,
на затылке месяц, по бокам часты звезды, пó локоть руки в красном золоте, по колена
ноги в чистом сéребре…»
— Врет! — топнув
ногой, вскрикнула Фленушка и быстрыми шагами стала ходить взад и вперед по горнице. — Не уехать ему!.. Не пущу!.. Жива быть не хочу, а уж он не уедет!..
На Казанскую быть ему венчану… Смерти верней!..
Нехотя подал Патап Максимыч ему руку, еще раз с головы до
ног оглядел Алексея, слегка покачал головой, но сдержался — слова не молвил. Одно вертелось
на уме: «Наряд-от вздел боярский, да салтык-от остался крестьянский; надень свинье золотой ошейник, все-таки будет свинья».