Неточные совпадения
По нашим местам, думаю я, Никифору в
жизнь не справиться, славы много; одно то, что «волком» был;
все знают его вдоль и поперек, ни от кого веры нет ему
на полушку.
— Совесть-то есть, аль
на базаре потерял? — продолжала Фленушка. — Там по нем тоскуют, плачут, убиваются, целы ночи глаз не смыкают, а он еще спрашивает… Ну, парень, была бы моя воля, так бы я тебя отделала, что до гроба
жизни своей поминать стал, — прибавила она, изо
всей силы колотя кулаком по Алексееву плечу.
Какую хочешь праведную
жизнь веди,
все его «волком» зовут, и ни один порядочный мужик
на двор его не пустит.
И промаячили бы век свой
на заводе, если б юркость да затейливость Сережи не повернули вверх дном
всю ихнюю
жизнь.
К Пасхе Манефа воротилась в Комаров с дорогой гостьей. Марье Гавриловне скитское житье приятным показалось. И немудрено:
все ей угождали,
все старались предупредить малейшее ее желанье. Не привыкшая к свободной
жизни, она отдыхала душой. Летом купила в соседнем городке
на своз деревянный дом, поставила его
на обительском месте, убрала, разукрасила и по первому зимнему пути перевезла из Москвы в Комаров
все свое имущество.
А если не нароет он
на Ветлуге дорогой казны?.. Пропадай тогда
жизнь бедовая, доля горькая!.. А если помимо Ветлуги выпадут ему несметные деньги, во
всем обилье, житье-бытье богатое?.. И если за такую счастливую долю надо будет покинуть Настасью Патаповну… забыть ее, другую полюбить?..
Меж тем спавший в оленевской кибитке московский певец проснулся. Отворотил он бок кожаного фартука, глядит — место незнакомое, лошади отложены, людей ни души. Живого только и есть что жирная корова, улегшаяся
на солнцепеке, да высокий голландский петух, окруженный курами
всех возможных пород. Склонив голову набок, скитский горлопан стоял
на одной ножке и гордо поглядывал то
на одну, то
на другую подругу
жизни.
И быть бы Карпушке солдатушкой, шагать бы по белу свету с ранцем за плечами, без алтына в кармане,
всю бы
жизнь чиститься не вычиститься, учиться не выучиться, но
на сиротскую долю иная судьба выпала… Сбылось
на мирском захребетнике вековечное слово: «Сирый да вдовый плачут, а за сирым да вдовым сам Бог стоит».
— Молви, лебедка, матери: пущай, мол, тятька-то
на нову токарню денег у меня перехватит. Для тебя, моя разлапушка, рад я радехонек
жизнью решиться, не то чтобы деньгами твоему родителю помочь… Деньги что?.. Плевое дело; а мне как вам не пособить?.. Поговори матери-то, Паранюшка… И сам бы снес я, сколько надо, Трифону Михайлычу, да знаешь, что меня он не жалует… Молви, а ты молви матери-то, она у вас добрая, я от
всего своего усердия.
В Иргизе и по другим местам, где начальство обители разоряло,
всех тамо живших рассылали по тем местам, где по ревизии они приписаны и из тех мест
всем им выезд
на всю останную
жизнь был заказан.
Ой, леса, лесочки, хмелевые ночки!.. Видишь ты, синее звездистое небо, как Яр-Хмель-молодец по Матушке-Сырой Земле гуляет,
на совет да
на любовь молодых людей сближает?.. Видишь ты, небо,
все ты слышишь,
все: и страстный шепот, и тайные, млеющие речи… Щедро, ничего не жалея,
жизнью и счастьем льешь ты
на землю, жизнью-любовью ты льешь… Праведное солнце!.. Ты корень, источник
жизни, взойди, взгляни, благослови!..
Ум засыпает, думы туманами кроются,
на́ очи ровно завеса спускается,
вся жизнь замирает, остается живым одно обуянное пылом страстности сердце.
Добро тому, кто добудет чудные зелья: с перелетом
всю жизнь будет счастлив, с зашитым в ладанку корешком ревеньки не утонет, с архилином не бойся ни злого человека, ни злого духа, сок тирличá отвратит гнев сильных людей и возведет обладателя своего
на верх богатства, почестей и славы; перед спрыг-травой замки и запоры падают, а чудный цвет папоротника принесет счастье, довольство и здоровье, сокрытые клады откроет, власть над духами даст.
— Да, матушка, едино Божие милосердие сохранило нас от погибели, — отозвался Василий Борисыч. — Грешный человек, совсем в
жизни отчаялся. «Восскорбех печалию моей и смутихся… Сердце мое смутися во мне, страх смерти нападе
на мя, болезнь и трепет прииде
на мя… но к Богу воззвах, и Господь услыша мя».
Все, матушка, этот самый — пятьдесят четвертый псалом я читал… И услышал Господь грешный вопль мой!..
— Разве не вижу я любви твоей ко мне, матушка? Аль забыла я твои благодеяния? — со слезами ответила ей Фленушка. — Матушка, матушка!.. Как перед истинным Богом скажу я тебе: одна ты у меня
на свете, одну тебя люблю
всей душой моей,
всем моим помышлением… Без тебя, матушка, мне и
жизнь не в
жизнь — станешь умирать и меня с собой бери.
И
всем было
на удивленье, как при такой
жизни он мог больше ста лет прожить.
— И кому б такая блажь вспала в голову, чтоб меня взять за себя?.. Не бывать мне кроткой, послушной женой — была б я сварливая, злая, неугодливая!..
На малый час не было б от меня мужу спокою!.. Служи мне, как извечный кабальный, ни шаг из воли моей выйти не смей,
все по-моему делай! А вздумал бы наперекор,
на все бы пошла.
Жизни не пожалела б, а уж не дала бы единого часа над собой верховодить!..
Неточные совпадения
Увы,
на разные забавы // Я много
жизни погубил! // Но если б не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я
всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.
Однообразный и безумный, // Как вихорь
жизни молодой, // Кружится вальса вихорь шумный; // Чета мелькает за четой. // К минуте мщенья приближаясь, // Онегин, втайне усмехаясь, // Подходит к Ольге. Быстро с ней // Вертится около гостей, // Потом
на стул ее сажает, // Заводит речь о том, о сем; // Спустя минуты две потом // Вновь с нею вальс он продолжает; //
Все в изумленье. Ленский сам // Не верит собственным глазам.
Любви
все возрасты покорны; // Но юным, девственным сердцам // Ее порывы благотворны, // Как бури вешние полям: // В дожде страстей они свежеют, // И обновляются, и зреют — // И
жизнь могущая дает // И пышный цвет, и сладкий плод. // Но в возраст поздний и бесплодный, //
На повороте наших лет, // Печален страсти мертвой след: // Так бури осени холодной // В болото обращают луг // И обнажают лес вокруг.
Скажи: которая Татьяна?» — // «Да та, которая грустна // И молчалива, как Светлана, // Вошла и села у окна». — // «Неужто ты влюблен в меньшую?» — // «А что?» — «Я выбрал бы другую, // Когда б я был, как ты, поэт. // В чертах у Ольги
жизни нет, // Точь-в-точь в Вандиковой Мадонне: // Кругла, красна лицом она, // Как эта глупая луна //
На этом глупом небосклоне». // Владимир сухо отвечал // И после во
весь путь молчал.
Учителей у него было немного: большую часть наук читал он сам. И надо сказать правду, что, без всяких педантских терминов, огромных воззрений и взглядов, которыми любят пощеголять молодые профессора, он умел в немногих словах передать самую душу науки, так что и малолетнему было очевидно,
на что именно она ему нужна, наука. Он утверждал, что
всего нужнее человеку наука
жизни, что, узнав ее, он узнает тогда сам, чем он должен заняться преимущественнее.