Неточные совпадения
Обобрали беднягу, как малинку, согнуло горе старика, не глядел бы
на вольный свет,
бежал бы куда из дому: жена воет не своим голосом, убивается; дочери ревут, причитают над покраденными сарафанами, ровно по покойникам.
Так однажды, увидавши издали речку,
побежали мы к ней водицы напиться;
бежим, а из камышей как прыгнет
на нас зверь дикий, сам полосатый и ровно кошка, а величиной с медведя; двух странников растерзал во едино мгновенье ока…
Пьян он был
на ту пору: чуть не полкувшина кумышки из сорочинского пшена с вечера выпил; перевязал его веревками, завернул в сети, сам
бежал в степи…
Но тут вдруг ему вспомнились рассказы Снежковых про дочерей Стужина. И мерещится Патапу Максимычу, что Михайло Данилыч оголил Настю чуть не до пояса, посадил боком
на лошадь и возит по московским улицам… Народ
бежит, дивуется… Срам-от, срам-от какой… А Настасья плачет, убивается, неохота позор принимать… А делать ей нечего: муж того хочет, а муж голова.
Напрасно отмахивается он передними лапами — не отстанет от него строка, пока, огрызаясь и рыча
на весь лес, кувыркаясь промеж деревьев, не
побежит Мишенька до воды и не погрузнет в ней головою.
Но тем дело не кончилось: надо было теперь старшого выбирать
на место уезжавшего Онуфрия. Тут уж какой шум да гам поднялись, что хоть вон
беги, хоть святых выноси.
Беги-ка ты, Трофимушка, — молвил игумен проходившему мимо бельцу, —
беги в гостиницу, поставь фонарь
на лестнице, да молви, самовар бы
на стол ставили, да отец келарь медку бы сотового прислал, да клюковки, да яблочков, что ли, моченых…
Замялся игумен
на месте, но Стуколов так
на него крикнул, что тот почти
бегом побежал из гостиницы.
И
на заводе про его стариков ни слуху ни духу. Не нашел Сергей Андреич и дома, где родился он, где познал первые ласки матери, где явилось в душе его первое сознание бытия…
На месте старого домика стоял высокий каменный дом. Из раскрытых окон его неслись песни, звуки торбана, дикие клики пьяной гульбы… Вверх дном поворотило душу Сергея Андреича,
бежал он от трактира и тотчас же уехал из завода.
«Соловецких сидельцев» в кандалах перевезли
на матерую землю, и здесь Арсению удалось
бежать из-под царского караула в леса.
— Ну и пойду, — смеясь, отвечала Марья, накидывая
на голову большой ковровый платок. — Ну и пойду… Благодарим покорно за угощенье, матушка Виринея, — низко поклонившись, прибавила она и, припрыгивая,
побежала к двери.
— Хлопоты, заботы само по себе, сударыня Марья Гавриловна, — отвечала Манефа. — Конечно, и они не молодят, ину пору от думы-то и сон
бежит,
на молитве даже ум двоится, да это бы ничего — с хлопотами да с заботами можно бы при Господней помощи как-нибудь сладить… Да… Смолоду здоровьем я богата была, да молодость-то моя не радостями цвела, горем да печалями меркла. Теперь вот и отзывается. Да и годы уж немалые —
на шестой десяток давно поступила.
Попугать отца только вздумала, иночеством ему пригрозила, а он
на меня как напустится: «Это, говорит, ты ей такие мысли в уши напела, это, говорит, твое дело…» И уж шумел, так шумел, Марья Гавриловна, что хоть из дому вон
беги…
Не раз возобновлялся у них разговор об этом, и сердечными, задушевными словами Пантелея убедился Алексей, что затеянное ветлужское дело чем-то не чисто… Про Стуколова, пропадавшего так долго без вести, так они и решили, что не по дальним местам, не по чужим государствам он странствовал, а, должно быть, за фальшивую монету сослан был
на каторгу и оттуда
бежал.
Клонится солнце
на запад… Пусть их старухи да молодки по домам идут, а батьки да свекры, похмельными головами прильнув к холодным жальникам, спят богатырским сном… Молодцы-удальцы!.. Ярило
на поле зовет — Красну Горку справлять, песни играть, хороводы водить, просо сеять, плетень заплетать… Девицы-красавицы!.. Ярило зовет —
бегите невеститься…
Таня пошла, а Марья Гавриловна,
на босу ногу, в одной сорочке,
побежала в горницу, смежную с той, где Алексей дожидался. Тихонько подвинула она дверцу и, припав к щели глазом, смотрела
на Алексея, говорившего с Таней.
Кроме дней обрядных, лишь только выдастся ясный тихий вечер, молодежь, забыв у́сталь дневной работы, не помышляя о завтрашнем труде, резво
бежит веселой гурьбой
на урочное место и дó свету водит там хороводы, громко припевая, как «Вокруг города Царева ходил-гулял царев сын королев», как «В Арзамасе
на украсе собиралися молодушки в един круг», как «Ехал пан от князя пьян» и как «Селезень по реченьке сплавливал, свои сизые крылышки складывал»…
Взглянула
на Фленушку Манефа, а у ней слезы по щекам
бегут.
Тогда-то свершилось «падение Керженца». Семьдесят семь скитов было разорено рассыльщиками. Голова Александра дьякона скатилась под топором палача в Нижнем Новгороде, несколько старцев сожжено
на кострах возле села Пафнутова. И сорок тысяч старообрядцев, не считая женщин,
бежало из Керженских лесов за литовский рубеж в подданство короля польского.
На этих словах кончилась музыка. Алексей ровно ото сна очнулся… Размашисто тряхнул он кудрями и, ни словом, ни взглядом не ответив дяде Елистрату, спешной походкой направился к буфету, бросил хозяину гостиницы бумажку и, не считая сдачи,
побежал вон из гостиницы.
— Продали… Как же.
На прошлой неделе за пятьдесят тысяч продали. И денежки чистоганом получили, без рассрочек, — ответил тот. — Теперь «Соболь» последний раз от Молявиных
бежит… Как разгрузится — к новой хозяйке поступит. Сдавать его здесь будут.
Да справившись, выбрал ночку потемнее и пошел сам один в деревню Поромову, прямо к лохматовской токарне. Стояла она
на речке, в поле, от деревни одаль. Осень была сухая. Подобрался захребетник к токарне, запалил охапку сушеной лучины да и сунул ее со склянкой скипидара через окно в груду стружек. Разом занялась токарня… Не переводя духу, во все лопатки пустился
бежать Карп Алексеич домой, через поле, через кочки, через болота… А было то дело накануне постного праздника Воздвиженья Креста Господня.
— Да мне долго ждать никак невозможно, ваше степенство,
на той неделе надо беспременно
на пароходе в Рыбинск
бежать… К сроку не поспею — места лишиться могу… Явите божескую милость, ваше степенство, прикажите выдать удостоверение, я бы тем же часом в город за пачпортом… — с низкими поклонами просил Алексей Михайлу Васильича.
То представлялось ей, как Егориха верхом
на помеле быстрей стрелы несется по воздуху, как в глухую полночь копает
на кладбище могилы, а оттуда в лес
бежит и там, ровно кур да гусей, — змей подколодных
на кормежку скликает…
Растопилось сердце преданной девушки жалостью, и только что забылась дремотой Марья Гавриловна, поспешно надела она
на босу ногу выступки [Выступки — род женских башмаков с высокими передами и круглыми носками.], вздела
на плечи стеганый капотец, повязала голову шерстяной косыночкой и, не переводя духа,
бегом побежала в Елфимово.
И с той самой поры бесовская сила боится прострел-травы и
бежит от нее
на двенадцать верст.
А теперь
беги скорей, красавица, — солнышко
на всходе, келейницы ваши скоро проснутся, увидать тебя могут, смотницы…
Взятая в полон черемиса поведала васильгородцам: оттого-де они
побежали, что перед ними
на белом коне явился страшный видом чернец и пламенным копием их, врагов имени Христова, поражал немилостиво.
— В старых книгах не то говорится, — довольно громко промолвил он. — Князя Георгия в том бою
на реке Сити убили… Как же ему, мертвому, было вниз по Волге
бежать?
А когда Пугачеву пришел конец, дедушка
бежал на Иргиз.
Бежит олень, летит златорогий, серебряным копытом хочет в воду ступить. И станет от того вода студена́, и пойдет солнце нá зиму, а лето
на жары.
Каждые сутки тот олень по небесной тропе с востока
на запад
бежит, но только два раза в году он играет…
И, кончив песню, резво
бегут на пригорки.
Только что зачал собор расходиться, Василий Борисыч торопко вон из келарни… Хочет
бежать по знакомой тропе за Каменный Вражек, но тут
на беду наткнулся. Только сравнялся с домиком Марьи Гавриловны, видит — в шелковой красной рубахе сидит у окна развеселый Чапурин.
— Ладно, хорошо, — с горячим поцелуем ответила Аграфена Петровна. — А вот что, Дунюшка, как до свадьбы-то нас с тобой до костей перемочит?.. А?.. — сказала она, взглянув
на небо. — За разговорами нам не в примету, что тучка набежала… Чу, гремит!.. Побежим-ка скорей, чтоб гроза не застала…
— Неужто погоним пустой?.. Не расчет-с!..
На одних дровах обожжешься!.. — с усмешкой промолвил Лохматов. — Две баржи при «Соболе»
побежали: с хлебом одна, другая со спиртом. Фрахты ноне сходные.
На Василье Борисыче лица не было. Безгласен, чуть не бездыханен, медленными шагами подвигался он к Самоквасову, идя об руку с саратовским приятелем. Поблекшие и посиневшие губы его трепетно шептали: «Исчезоша яко дым дние моя… от гласа воздыхания моего прильпе кость моя плоти моей, уподобихся неясыти пустынному, бых яко вран нощный
на нырищи…»
Бежать бы, но сильна, крепка рука саратовца — не увéрнешься, да и бежать-то уж некогда.
Затрещали кусты можжевеловые под ногами десятка удалых молодцов.
Бегом бегут к лошадям,
на руках у них с ног до головы большими платками укрытая Прасковья Патаповна. Не кричала она, только охала.
Неточные совпадения
Финал гремит; пустеет зала; // Шумя, торопится разъезд; // Толпа
на площадь
побежала // При блеске фонарей и звезд, // Сыны Авзонии счастливой // Слегка поют мотив игривый, // Его невольно затвердив, // А мы ревем речитатив. // Но поздно. Тихо спит Одесса; // И бездыханна и тепла // Немая ночь. Луна взошла, // Прозрачно-легкая завеса // Объемлет небо. Всё молчит; // Лишь море Черное шумит…
Но я отстал от их союза // И вдаль
бежал… Она за мной. // Как часто ласковая муза // Мне услаждала путь немой // Волшебством тайного рассказа! // Как часто по скалам Кавказа // Она Ленорой, при луне, // Со мной скакала
на коне! // Как часто по брегам Тавриды // Она меня во мгле ночной // Водила слушать шум морской, // Немолчный шепот Нереиды, // Глубокий, вечный хор валов, // Хвалебный гимн отцу миров.
Смеркалось;
на столе, блистая, // Шипел вечерний самовар, // Китайский чайник нагревая; // Под ним клубился легкий пар. // Разлитый Ольгиной рукою, // По чашкам темною струею // Уже душистый чай
бежал, // И сливки мальчик подавал; // Татьяна пред окном стояла, //
На стекла хладные дыша, // Задумавшись, моя душа, // Прелестным пальчиком писала //
На отуманенном стекле // Заветный вензель О да Е.
И страшно ей; и торопливо // Татьяна силится
бежать: // Нельзя никак; нетерпеливо // Метаясь, хочет закричать: // Не может; дверь толкнул Евгений, // И взорам адских привидений // Явилась дева; ярый смех // Раздался дико; очи всех, // Копыта, хоботы кривые, // Хвосты хохлатые, клыки, // Усы, кровавы языки, // Рога и пальцы костяные, // Всё указует
на нее, // И все кричат: мое! мое!
«Увидеть барский дом нельзя ли?» — // Спросила Таня. Поскорей // К Анисье дети
побежали // У ней ключи взять от сеней; // Анисья тотчас к ней явилась, // И дверь пред ними отворилась, // И Таня входит в дом пустой, // Где жил недавно наш герой. // Она глядит: забытый в зале // Кий
на бильярде отдыхал, //
На смятом канапе лежал // Манежный хлыстик. Таня дале; // Старушка ей: «А вот камин; // Здесь барин сиживал один.