Неточные совпадения
— Патап Максимыч,
кажется мне, приемлет, — отвечала Евпраксия.
— Он всему последует, чему самарские, — заметила Евпраксия. — А в Самаре епископа, сказывают, приняли. Аксинья Захаровна сумлевалась спервоначала, а теперь,
кажется, и она готова принять, потому что сам велел.
Я вот уж другу неделю поминаю на службе и епископа и отца Михаила; сама Аксинья Захаровна сказала, чтоб поминать.
— Не о чем ей убиваться-то, мамынька, — молвила Параша. — Что в самом деле дурь-то на себя накидывает?.. Как бы
мне тятя привез жениха,
я бы,
кажись, за околицу навстречу к нему…
— Настенька моя, красавица! — говорил Алексей, встречая ее крепкими объятиями и страстными поцелуями. — Давно ль мы,
кажись, с тобой виделись, а по
мне, ровно годы с той поры прошли. Яблочко ты мое наливчатое, ягодка ты моя красная!
— Никакой нет у
меня грусти, крестнинька, — отвечала смущенная Настя. — Тебе
показалось.
— Что детки? Малы они, кумушка, еще неразумны, — отвечал Иван Григорьич. — Пропащие они дети без матери… Нестройно, неукладно в дому у
меня. Не глядел бы… Все,
кажись, стоит на своем месте, по-прежнему; все,
кажется, порядки идут, как шли при покойнице, а не то… Пустым пахнет, кумушка.
— Тятенька, голубчик, как бы сирот-то устроить? — говорила Груня, ясно глядя в лицо Патапу Максимычу. —
Я бы,
кажись, душу свою за них отдала…
— Жаль
мне сироток Ивана Григорьича, — сказала Груня, —
я бы,
кажись, была им матерью, какую он ищет.
— А ты не гляди снаружи, гляди снутри, — сказал Патап Максимыч. — Умница-то какой!.. Все может сделать, а уж на работу — беда!.. Так
я его, куманек, возлюбил, что,
кажись, точно родной он
мне стал. Вот и Захаровна то же скажет.
В позапрошлом году, зимой, сижу
я раз вечером у Семена Елизарыча, было еще из наших человека два; сидим, про дела толкуем, а чай разливает матушка Семена Елизарыча, старушка древняя, редко когда и в люди
кажется, больше все на молитве в своем мезонине пребывает.
Да это что, пустяки, а вот что гребтится
мне, матушка: Мотря-то сама,
кажись, не прочь бы за того хахаля замуж идти: боюсь, чтоб он не умчал ее, не повенчался б «уходом»…
— Помнится
мне, в Городце не такие речи
я слышал от вас, Патап Максимыч? — с усмешкой промолвил Снежков. — Тогда было,
кажись, говорено: «Как захочу, так и сделаю».
— Что ж
я такого наделал, Якимушка?..
Кажись, дело-то клеится, — трусливо говорил отец Михаил.
— Подчаль такого жениха, коль на самом деле сыном Макару Тихонычу приходится,
я тебе,
кажись, в ноги поклонюсь, даром что отец, а ты мое рожденье…
— У нас обитель большая, места вдоволь, желательно со
мной жить, место найдется, хоть, правду сказать, тесненько вам
покажется, после этих хором неприглядно.
Конечно, все во власти Божией, а, судя по человечеству,
кажись бы, и наперед таких забот вам не будет, какие на
мне лежат.
— Взял человечка, да не знаю, выйдет ли толк, — отвечала Манефа. — Парень, сказывают, по ихним делам искусный, да молод больно… И то
мне за диковинку, что братец так скоро решился приказчиком его сделать. По всяким делам, по домашним ли, по торговым ли,
кажись, он у нас не торопыга, а тут его ровно шилом кольнуло, прости Господи, сразу решил… Какую-нибудь неделю выжил у него парень в работниках, вдруг как нежданный карась в вершу попал… Приказчиком!..
— Алексеюшка, — молвил он, — послушай, родной, что скажу
я тебе. Не посетуй на
меня, старика, не прогневайся;
кажись, будто творится с тобой что-то неладное. Всего шесть недель ты у нас живешь, а ведь из тебя другой парень стал… Побывай у своих в Поромове, мать родная не признает тебя… Жалости подобно, как ты извелся… Хворь, что ль, какая тебя одолела?
— Нет, — отвечал Алексей. — Светел ликом и добр. Только ласку да приятство видел
я на лице его, а как вскинул он на
меня глазами,
показались мне его глаза родительскими: такие любовные, такие заботные. Подхожу к нему… И тут… ровно шепнул
мне кто-то: «От сего человека погибель твоя». Так и говорит: «От сего человека погибель твоя». Откуда такое извещение — не знаю.
— Меня-то,
кажись, по посылкам больше хочет, — смутясь пуще прежнего, сказал Алексей.
Покои двухсаженной вышины, оклеенные пестрыми, хоть и сильно загрязненными обоями, бронзовые люстры с подвесными хрусталями, зеркала хоть и тускловатые, но возвышавшиеся чуть не до потолка, триповые, хоть и закопченные занавеси на окнах, золоченые карнизы, расписной потолок — все это непривычному Алексею
казалось такою роскошью, таким богатством, что в его голове тотчас же сверкнула мысль: «Эх, поладить бы
мне тогда с покойницей Настей, повести бы дело не как у нас с нею сталось, в таких бы точно хоромах
я жил…» Все дивом
казалось Алексею: и огромный буфетный шкап у входа, со множеством полок, уставленных бутылками и хрустальными графинами с разноцветными водками, и блестящие медные тазы по сажени в поперечнике, наполненные кусками льду и трепетавшими еще стерлядями, и множество столиков, покрытых грязноватыми и вечно мокрыми салфетками, вкруг которых чинно восседали за чаем степенные «гости», одетые наполовину в сюртуки, наполовину в разные сибирки, кафтанчики, чупаны и поддевки.
«И до сих пор, видно, здесь люди железные, — бродило в уме Алексеевом. — Дивно ль, что
мне, человеку страннему, захожему, не видать от них ни привета, ни милости, не услышать слова ласкового, когда Христова святителя встретили они злобой и бесчестием?» И взгрустнулось ему по родным лесам, встосковалась душа по тихой жизни за Волгою. Уныл и пуст
показался ему шумный, многолюдный город.
—
Мне что же-с? — смешался было Алексей. — Отчего ж не сказать, что знаю.
Кажись, худого в том ничего не предвидится. Не знаю только, что будет угодно спрашивать ихней милости. Хоть
я и грамотен, да не начетчик какой, от Божественного Писания говорить не могу.
Недолго у
меня жил, а много себя показал, и
я бы,
кажись, во веки веков с ним не расстался.
— Полно, Патапушка, все одного кустика ветки, всех одним дождичком мочит, одним солнышком греет, — сказала Манефа. — Может, и с ними льзя по-доброму да по-хорошему сладиться.
Я бы,
кажись, в одной свитке осталась, со всех бы икон ризы сняла, только бы на старом месте дали век свой дожить… Другие матери тоже ничего бы не пожалели!.. Опять же и благодетели нашлись бы, они б не оставили…
— Как перед Богом, матушка, — ответил он. — Что
мне? Из-за чего
мне клепать на них?..
Мне бы хвалить да защищать их надо; так и делаю везде, а с вами, матушка,
я по всей откровенности — душа моя перед вами, как перед Богом, раскрыта. Потому вижу
я в вас великую по вере ревность и многие добродетели… Мало теперь, матушка, людей, с кем бы и потужить-то было об этом, с кем бы и поскорбеть о падении благочестия… Вы уж простите
меня Христа ради, что
я разговорами своими,
кажись, вас припечалил.
— Надивиться не могу
я вашей болезни, сударыня, — молвила Манефа. —
Кажись, и лежать не лежите, и боли, как сказываете, нет никакой, а ровно свечка вы таете; жалость даже смотреть, на себя не похожи стали…
— Это
я так, Флена Васильевна, — сказал Василий Борисыч, отходя немного в сторону за кустики. — Нельзя же — старшие… А ведь бы,
кажись, отсюда не вышел. Очень уж хорошо.
— Ах, Фленушка, Фленушка! Как же
я без тебя исстрадалась!.. — с жаром и нежною лаской заговорила Манефа, гладя ее по голове. — Чуяло мое сердце, что у вас недоброе что-то идет!.. И когда разгорелся пожар, чего-то, чего
я не передумала, глядя на дымные небеса… Радость ты моя!..
Кажется, если б что случилось, дня не пережила бы… Измучилась, исстрадалась
я дó смерти.
— Пришли же, не забудь, трудниц-то. Да пораньше бы приходили… Дресвы на мытье полов у
меня,
кажись, мало, с собой бы захватили. Да окошки еще надо помыть, лестницы… Матушка Аркадия все им укажет… Прощай, мать Таисея. Спаси тебя Христос, Царь Небесный!..
— Послушай-ка, что
я скажу тебе, — молвил Патап Максимыч, подсев к нему рядом. — Помнишь, как мы с тобой уговаривались? Сроку месяц еще остается, а теперь тянуть,
кажется, нечего? Решай теперь же, да и все тут… Плюнь на попов, на дьяков и на всех твоих архиереев…
— Чего ж убиваться-то? — весело молвила ей быстроногая Дуня улангерская. — Пошли-ка
меня матушка Юдифа к хорошим людям нá год в канонницы, да
я бы,
кажется, с радости земли под собой не взвидела, запрыгала б, заплясала, а ты, бесстыдница, выть…
— Охота пустяки-то говорить! «Не выдай»! Жид, что ли,
я, Иуда-предатель?..
Кажись, не первый день знакомы? — сказал Семен Петрович. — Говори, коли начал. Зачинай, дружище, зачинай — раскошеливайся!
— Сама тех же мыслей держусь, — молвила Дуня. — Что красота! С лица ведь не воду пить. Богатства, слава Богу, и своего за глаза будет; да и что богатство? Сама не видела, а люди говорят, что через золото слезы текут… Но как человека-то узнать — добрый ли он, любит ли правду? Женихи-то ведь, слышь, лукавы живут — тихим, кротким, рассудливым всякий
покажется, а после венца станет иным. Вот что
мне боязно…
— Не знаю, что сказать вам нá это матушка, — отвечал Василий Борисыч. — Вот теперь хоть насчет бы Москвы — как приеду туда, как
покажусь? Поедом заедят. Жизни не рад станешь. А ведь
я человек подначальный.
— Посмотрю на тебя
я, Дунюшка, какая ты стала неразговорчивая, — так начала Аграфена Петровна. — А давно ль,
кажется, как жили мы здесь у тетушки, с утра до́ ночи ты соловьем заливалась… Скажи по душе, по правде скажи
мне по истинной, отчего такая перемена сталась с тобой? Отчего, моя милая, на слова ты скупа стала?
— Ох уж, право, не знаю, что и делать
мне, — колебалась головщица. — И сарафан-от вишь светлый какой, голубой… Где надену его, куда в таком
покажусь?.. Нешто у нас в мирские цвета рядятся?..
— Со всеми, братцы, не сговоришь, а мешкать
мне не доводится, — молвил им Самоквасов. — Дело со всеми, а толковать буду с одним. Как тебя звать? — спросил он, обращаясь к тому, что
показался ему всех удалей.
— Самый интересный этот напиток «чиколат», — бросил он небрежно слово Чапурину. — Как есть деликатес! Попробуйте, почтеннейший!.. Отменный скус,
я вам доложу… Самый наилучший — а-ла ваниль… У вас его,
кажись, не варят?.. Попробуйте…
И
мне ведь спервоначалу складным человеком
казался…
—
Я буду хлопотать, а ты сиди дома, точи веретёна, — перебил Колышкин. — И хозяйке моей не
кажись — вишь какой ты расстроенный! Не надо таким в люди
казаться… То дело, Бог даст, обойдется и ввек не помянется, а увидят тебя этаким, толки зачнутся да пересуды, наплетут и невесть чего — и, что ни придумают, ввек того не забудут… Сиди же дома, крестный… Слышишь?…
— Замуж на этой неделе вышла, — опять усмехнулся Патап Максимыч. — Свадьба только,
кажись, не больно вышла веселая, на третий день после венчанья виделся
я с Марьей Гавриловной — глаза-то уж наплаканы…