Неточные совпадения
Волга — рукой подать. Что мужик в неделю наработает, тотчас на пристань везет, а поленился — на соседний базар. Больших барышей ему не нажить; и за Волгой не всяк в «тысячники» вылезет, зато, как ни плоха работа, как работников в семье ни
мало, заволжанин век свой сыт, одет, обут, и податные за ним не стоят. Чего ж еще?.. И за
то слава
те, Господи!.. Не всем же в золоте ходить, в руках серебро носить, хоть и каждому русскому человеку такую судьбу няньки да мамки напевают, когда еще он в колыбели лежит.
— Не учил отец смолоду, зятю не научить, как в коломенску версту он вытянулся, — сказал на
то Патап Максимыч. —
Мало я возился с ним? Ну, да что поминать про старое? Приглядывать только надо, опять бы чего в кабак со двора не стащил.
Мало успокоили Фленушкины слова Алексея. Сильно его волновало, и не знал он, что делать:
то на улицу выйдет, у ворот посидит,
то в избу придет, за работу возьмется, работа из рук вон валится, на полати полезет, опять долой. Так до сумерек пробился, в токарню не пошел, сказал старику Пантелею, что поутру угорел в красильне.
— Фленушка, — сказала она, — отомкнется Настя, перейди ты к ней в светелку, родная. У ней светелка большая, двоим вам не будет тесно. И пяльцы перенеси, и ночуй с ней. Одну ее теперь нельзя оставлять,
мало ли что может приключиться… Так ты уж, пожалуйста, пригляди за ней… А к тебе, Прасковья, я Анафролью пришлю, чтоб и ты не одна была… Да у меня дурь-то из головы выкинь, не
то смотри!.. Перейди же туда, Фленушка.
— Знаю про
то, Захаровна, и вижу, — продолжал Патап Максимыч, — я говорю для
того, что ты баба. Стары люди не с ветру сказали: «Баба что мешок: что в него положишь,
то и несет». И потому, что ты есть баба, значит, разумом не дошла,
то, как меня не станет, могут тебя люди разбить.
Мало ль есть в миру завистников? Впутаются не в свое дело и все вверх дном подымут.
Воды в
той степи
мало, иной раз два дня идешь, хотя б калужинку какую встретить; а как увидишь издали светлую водицу, бежишь к ней бегом, забывая усталость.
— Оно, конечно, воля Божия первей всего, — сказал старый Снежков, — однако ж все-таки нам теперь бы желательно ваше слово услышать, по
тому самому, Патап Максимыч, что ваша Настасья Патаповна оченно мне по нраву пришлась — одно слово, распрекрасная девица, каких на свете
мало живет, и паренек мой тоже говорит, что ему невесты лучше не надо.
—
Мало ль на что, — отвечал Стуколов. — Шурфы бить,
то есть пробы в земле делать, землю купить, коли помещичья, а если казенная, в Питере хлопотать, чтобы прииск за нами записали… Да и потом,
мало ль на что денег потребуется. Золото даром не дается… Зарой в землю деньги, она и станет тебе оплачивать.
В лесах работают только по зимам. Летней порой в дикую глушь редко кто заглядывает. Не
то что дорог, даже мало-мальских торных тропинок там вовсе почти нет; зато много мест непроходимых… Гниющего валежника пропасть, да кроме
того,
то и дело попадаются обширные глубокие болота, а местами трясины с окнами, вадьями и чарусами… Это страшные, погибельные места для небывалого человека. Кто от роду впервой попал в неведомые лесные дебри — берегись — гляди в оба!..
— Пустое городишь, Патап Максимыч, — сказал паломник. —
Мало ль чего народ ни врет? За ветром в поле не угоняешься, так и людских речей не переслушаешь. Да хоть бы
то и правда была, разве нам след за клады приниматься. Тут враг рода человеческого действует, сам треклятый сатана… Душу свою, что ли, губить! Клады — приманка диавольская; золотая россыпь — Божий дар.
«Вот это служба так служба, — думал, оглядываясь на все стороны, Патап Максимыч. — Мастера Богу молиться, нечего сказать… Эко благолепие-то какое!.. Рогожскому
мало чем уступит… А нашей Городецкой часовне — куда!
тех же щей да пожиже влей… Божье-то милосердие какое, иконы-то святые!.. Просто загляденье, а служба-то — первый сорт!.. В Иргизе такой службы не видывал!..»
— Ах ты, любезненькой мой!.. Ах ты, кормилец наш! — восклицал отец Михаил, обнимая Патапа Максимыча и целуя его в плечи. — Пошли тебе, Господи, доброго здоровья и успеха во всех делах твоих за
то, что памятуешь сира и убога… Ах ты, касатик мой!.. Да что это, право,
мало ты погостил у нас. Проглянул, как молодой месяц, глядь, ан уж и нет его.
— Смотри, Фленушка, не обожгись, — молвила Марьюшка. — Патапа Максимыча я
мало знаю, а толкуют, что ежели он на кого ощетинится,
тому лучше с бела света долой. Не
то что нас с тобой, всю обитель вверх дном повернет.
— Слава Богу, — отвечала Манефа, — дела у братца, кажись, хорошо идут. Поставку новую взял на горянщину, надеется хорошие барыши получить, только не знает, как к сроку поспеть. Много ли времени до весны осталось, а работников
мало, новых взять негде. Принанял кой-кого, да не знает, управится ли… К
тому ж перед самым Рождеством горем Бог его посетил.
— Живут помаленьку, — отвечала Манефа. — В Параше
мало перемены, такая же, а Настенька, на мои глаза, много изменилась с
той поры, как из обители уехала.
— То-то и есть, что значит наша-то жадность! — раздумчиво молвил Пантелей. — Чего еще надо ему? Так нет, все
мало… Хотел было поговорить ему, боюсь… Скажи ты при случае матушке Манефе, не отговорит ли она его… Думал молвить Аксинье Захаровне, да пожалел — станет убиваться, а зачнет ему говорить, на грех только наведет… Не больно он речи-то ее принимает… Разве матушку не послушает ли?
— К Троице!.. Гм!.. Кажись, можно к
тому времени обладить все, — раздумывала Фленушка. — Мы твоего Семенушку за бока. Его же
мало знают здесь, дело-то и выходит подходящее.
— Да я все про Настю. Сказывала я тебе, что надо ее беспременно окрутить с Алешкой… Твоего саратовца в поезжане возьмем — кулаки у него здоровенные… Да
мало ль будет хлопот,
мало ль к чему пригодится. Мой анафема к
тому же времени в здешних местах объявится. Надо всем заодно делать. Как хочешь, уговори своего Семена Петровича. Сказано про шелковы сарафаны,
то и помни.
—
Мало ли что старики смолоду творят, а детям не велят?.. — сказал Алексей. —
То, золотая моя, дело было давнишнее, дело позабытое… Случись-ка что — вспомнит разве он про себя с Аксиньей Захаровной?..
— Ох, Пантелей Прохорыч! — вздохнул Лохматый. — Всех моих дум не передумать.
Мало ль заботы мне. Люди мы разоренные, семья большая, родитель-батюшка совсем хизнул с
тех пор, как Господь нас горем посетил… Поневоле крылья опустишь, поневоле в лице помутишься и сохнуть зачнешь: забота людей не красит, печаль не цветит.
— Так-то оно так, Пантелей Прохорыч, а все же гребтится мне, — сказал на
то Алексей. —
Мало ль что может быть впереди: и Патап Максимыч смертный человек, тоже пóд Богом ходит… Ну как не станет его, тогда что?.. Опять же, как погляжу я на него, нравом-то больно крутенек он.
— Много будешь знать —
мало станешь спать, — с усмешкой ответил Алексей. — Про что не сказывают,
того не допытывайся.
— Истину сказали, что Бог милостив, — перебила ее Манефа. — Да мы-то, окаянные, не
мало грешны… Стóим ли
того, чтоб он нас миловал?.. Смуты везде, споры, свары, озлобления! Христианское ль
то дело?.. Хоть бы эту австрийскую квашню взять… Каков человек попал в епископы!.. Стяжатель, благодатью Святого Духа ровно горохом торгует!.. Да еще, вправду ли, нет ли, обносятся слухи, что в душегубстве повинен… За такие ль дела Богу нас миловать?
— То-то и есть, — молвила Марья Гавриловна. — Не
то что по первой, по второй если припишусь, толков не
мало пойдет. А как делов-то не стану вести — на что ж это будет похоже?..
— Вольно тебе, матушка, думать, что до сих пор я только одними пустяками занимаюсь, — сдержанно и степенно заговорила Фленушка. — Ведь мне уж двадцать пятый в доходе. Из молодых вышла,
мало ли, много — своего ума накопила… А кому твои дела больше меня известны?.. Таифа и
та меньше знает… Иное дело сама от Таифы таишь, а мне сказываешь… А бывало ль, чтоб я проговорилась когда, чтоб из-за моего болтанья неприятность какая вышла тебе?
— Кáноны!.. Как не понимать!.. — ответил Алексей. —
Мало ли их у нас, кано́нов-то… Сразу-то всех и келейница не всякая вспомнит… На каждый праздник свой канóн полагается, на Рождество ли Христово, на Троицу ли, на Успенье ли — всякому празднику свой… А
то есть еще канóн за единоумершего, канóн за творящих милостыню… Да
мало ли их… Все-то канóны разве одна матушка Манефа по нашим местам знает, и
то навряд… куда такую пропасть на памяти держать!.. По книгам их читают…
— Это так точно, — отвечал Алексей. — Много их, всяких этих сект, значит… Вот хоть бы наши места взять: первая у нас вера по беглому священству, значит, по Городецкой часовне, покрещеванцы тоже бывают, есть по Спасову согласию, поморские… Да
мало ли всех!.. Не сосчитаешь… Ведь и пословица есть такая: «Что мужик —
то вера, что баба —
то устав».
Работы
мало, что ни вечер,
то на всполье хороводы, либо песни, либо лясы, балясы да смехи́ на улице у завалин…
Хлеба-то вволю, а мужику одним хлебом не изжить, и на
то и на другое деньги ему надобны: и соли купить, и дегтю, и топор, и заступ, и серпы, и косы, да
мало ль еще чего…
— Не дадут! — горько улыбнувшись, молвил Василий Борисыч. —
Мало вы знаете их, матушка, московских-то наших тузов!.. Как мы с Жигаревым из Белой-то Криницы приехали, что они тогда?.. Какую засту́пу оказали?.. Век
того не забуду…
Ровно мать родная воротилась с
того света и воркует теперь над дочерней головкой, познавшей много горя,
мало радостей.
— А насчет
того, что на пристани собачатся, тут уж делать нечего, надо потерпеть, — сказал маклер. — По времени все обойдется, а на первый раз надо потерпеть. Главное дело, не горячитесь, делайте дело, будто не слышите их. Погомонят, погомонят — разойдутся… А приемку начинайте по́д вечер, часу в пятом либо в шестом, — тогда на пристани
мало народу бывает, а иной день и вовсе нет никого… Да еще бы я вам советовал, коль не во гнев будет вам меня выслушать…
И обходя возле братии, взимая из лона лепок вержаще на кого любо: аще прилепляшесь кому цветок в поющих от братии, и
той мало постояв и расслаблен бываше умом, исходяше из церкви, шед в келию и спа; аще ли вержаше на другого и не прильняше к нему цветок, стояше крепок в пеньи, дондеже отпояху утреню» [Это сказание находится и в Печерском патерике, и в летописи преподобного Нестора.].
Дворянок осталось там
мало; да и
те были без зубов, с печи не слезали, доживая на ней долгий век свой.
— Ох, искушение! — вскрикнул он и, едва переводя дух, примолвил: — Совсем исполóшили вы меня, Флена Васильевна! Можно разве этак пугать человека?..
Мало ль что с перепугу может случиться? Медведь и покрепче меня, да и с
тем с испугу-то что бывает?
Келейные матери и белицы были почти изо всех обителей, иноков
мало, и
то все такие, что зовутся «перехожими» [Перехожими старцами зовут старообрядских монахов, живущих не в монастырях, а по домам в селениях.
И меж
тем миловидный образ белокурой красавицы неотступно мерещился Василью Борисычу… Ровно въявь глядит на него Дуня Смолокурова и веселым взором ясных очей пронизывает его душу… «Эх ты, красота, красота ненаглядная… — думает Василий Борисыч. — Жизни
мало за один поцелуй отдать, а тут изволь с противной Парашкой вожжаться!.. Дерево!.. Дубина!.. И в перелеске была ровно мертвая — только пыхтит!..»
— Этого, друг мой, не говори. Далеко не повсюду, — возразила Манефа. — Который народ посерее,
тот об австрийских и слышать не хочет, новшеств страшится… И в самом деле, как подумаешь: ни
мало ни много двести лет не было епископского чина, и вдруг ни с
того ни с сего архиереи явились… Сумнительно народу-то, Василий Борисыч… Боятся, опасаются… Души бы не погубить, спасенья не лишиться бы!..
— Да, да, — качая головой, согласилась мать Таисея. — Подымался Пугач на десятом году после
того, как Иргиз зачался, а Иргиз восемьдесят годов стоял, да вот уже его разоренью пятнадцатый год пошел. Значит, теперь Пугачу восемьдесят пять лет, да если прадедушке твоему о
ту пору хоть двадцать лет от роду было, так всего жития его выйдет сто пять годов… Да… По нонешним временам
мало таких долговечных людей… Что ж, как он перед кончиной-то?.. Прощался ли с вами?.. Дóпустил ли родных до себя?
Встала с места Манефа, стала советовать, чтоб
те, кои к ближнему городку по ревизии приписаны, теперь же перевозили туда кельи и строились там по-обительски…
Мало было согласных на
то, все надеялись на Божию милость, авось-де пронесется мимо грозная туча, авось-де не доживем до «керженской выгонки».
— Захотела б я замуж идти — вышла б и отсюда, могла бы бежать из обители. Дело не хитрое, к
тому же бывалое.
Мало разве белиц из скитов замуж бегают?.. Что ж?.. Таиться не стану — не раз бродило в голове, как бы с добрым молодцем самокрутку сыграть… Да не хочу… Матушку не хочу оскорбить — вот что. А впрочем, и дело-то пустое, хлопот не стоит…
И пошло пированье в дому у Патапа Максимыча, и пошли у него столы почетные. Соезжалося на свадьбу гостей множество. Пировали
те гости неделю целую,
мало показалось Патапу Максимычу, другой прихватили половину. И сколь ни бывало пиров и столов по заволжским лесам, про такие, что были на свадьбе Василья Борисыча, слыхом никто не слыхал, никто даже во снах не видал. Во всю ширь разгулялся старый тысячник и на старости лет согрешил — плясать пошел на радостях.