Неточные совпадения
— Тем и
лучше, что
хорошего отца дочери, —
сказала Аксинья Захаровна. — Связываться с теми не след. Сядьте-ка
лучше да псалтырь ради праздника Христова почитайте. Отец скоро с базара приедет, утреню будем стоять; помогли бы
лучше Евпраксеюшке моленну прибрать… Дело-то не в пример будет праведнее, чем за околицу бегать. Так-то.
— То-то. На, прими, —
сказал он, подавая жене закрытый бурак, но, увидя входившую канонницу, отдал ей, примолвив: — Ей
лучше принять, она свят человек. Возьми-ка, Евпраксеюшка, воду богоявленскую.
— Ну, ты уж зачнешь, —
сказал Патап Максимыч. — Дай только волю.
Лучше б еще по чашечке налила.
— Кто тебе про сговор
сказал? — ответил Патап Максимыч. — И на разум мне того не приходило. Приедут гости к имениннице — вот и все. Ни смотрин, ни сговора не будет; и про то, чтоб невесту пропить, не будет речи. Поглядят друг на дружку, повидаются, поговорят кой о чем и ознакомятся, оно все-таки
лучше. Ты покаместь Настасье ничего не говори.
— Что надо, парень? Да ты шапку-то надевай, студено. Да пойдем-ка
лучше в избу, там потеплей будет нам разговаривать. Скажи-ка, родной, как отец-от у вас справляется? Слышал я про ваши беды; жалко мне вас… Шутка ли, как злодеи-то вас обидели!..
— Да полно ж тебе, Максимыч, мучить ее понапрасну, —
сказала Аксинья Захаровна. — Ты вот послушай-ка, что я
скажу тебе, только не серчай, коли молвится слово не по тебе. Ты всему голова, твоя воля, делай как разумеешь, а по моему глупому разуменью, деньги-то, что на столы изойдут, нищей бы братии раздать, ну хоть ради Настина здоровья да счастья. Доходна до Бога молитва нищего, Максимыч. Сам ты
лучше меня знаешь.
— Разве заказано тебе оделять нищую братию? Нищие нищими, столы столами, —
сказал Патап Максимыч. — Слава Богу, у нас с тобой достатков на это хватит. Подавай за Настю, пожалуй, чтоб Господь послал ей
хорошего мужа.
— Чтоб отец твоих слез не видал, — повелительно
сказала Фленушка. — Он крут, так и с ним надо быть крутой. Дело на
хорошей дороге, не испорть. А про Алексея отцу
сказать и думать не моги.
—
Лучше за Якима замуж иди, —
сказал он Матрене после долгих, напрасных уговоров. — Хоть завтра пущай сватов засылает: хочешь, честью отдам, хочешь, «уходом» ступай.
— Оно, конечно, воля Божия первей всего, —
сказал старый Снежков, — однако ж все-таки нам теперь бы желательно ваше слово услышать, по тому самому, Патап Максимыч, что ваша Настасья Патаповна оченно мне по нраву пришлась — одно слово, распрекрасная девица, каких на свете мало живет, и паренек мой тоже говорит, что ему невесты
лучше не надо.
— Пошто не указать — укажем, —
сказал дядя Онуфрий, — только не знаю, как вы с волочками-то сладите. Не пролезть с ними сквозь лесину… Опять же, поди, дорогу-то теперь перемело, на Масленице все ветра дули, деревья-то, чай, обтрясло, снегу навалило… Да постойте, господа честные, вот я молодца одного кликну — он ту дорогу
лучше всех знает… Артемушка! — крикнул дядя Онуфрий из зимницы. — Артем!.. погляди-ко на сани-то: проедут на Ялокшу аль нет, да слезь, родной, ко мне не на долгое время…
Тот ему тайное слово
сказал да примолвил: «И с вещбой далеко не уедешь, а вылей ты золоту пушку, к ней золоты ядра да золоты жеребья, да чтоб золото было все церковное, а и
лучше того монастырское…
—
Сказал же про клады, где зарыты, и в каком месте золотая пушка лежит. Вот бы вырыть-то, Яким Прохорыч, пожалуй бы,
лучше приисков дело-то выгорело.
— Так уж
лучше в часовню пожалуйте, —
сказал отец Михей. — Посмотрите, как мы, убогие, Божию службу по силе возможности справляем… А пожитки ваши мы в гостиницу внесем, коней уберем… Пожалуйте, милости просим.
— Да полно тебе, надоела с своей беднотою, как горькая редька, — молвила Фленушка. — Хнычет, хнычет, точно на смерть ведут ее. Скажи-ка
лучше: сходились без меня на супрядки?
— Ну уж почет, — нечего
сказать! — ответит, бывало, Залетов. — Свысока-то станешь глядеть — глаза запорошишь. Не в пример
лучше по-нашему, по-серому: лежи низенько, ползи помаленьку, и упасть некуда, а хоть и упадешь, не зашибешься. Так-то, други вы мои любезные.
— Нечего пока решать-то, — ответил Гаврила Маркелыч. —
Сказал, что тут прежде всего воля родительская, если, мол, Макар Тихоныч пожелает с нами родниться, мы, мол, не прочь… Станем ждать вестей из Москвы… Да ты Марье-то покаместь не говори… нечего прежде времени девку мутить. Да никому ни гугу,
лучше будет.
— Человек он
хороший, — как-то
сказал отец. — Люб он тебе, Маша?
Воротясь из Казани, Евграф Макарыч, заметив однажды, что недоступный, мрачный родитель его был в веселом духе, осторожно повел речь про Залетовых и
сказал отцу: «Есть, мол, у них девица очень
хорошая, и если б на то была родительская воля, так мне бы
лучше такой жены не надо».
Куда деваться двадцатипятилетней вдове, где приклонить утомленную бедами и горькими напастями голову? Нет на свете близкого человека, одна как перст, одна голова в поле, не с кем поговорить, не с кем посоветоваться. На другой день похорон писала к брату и матери Манефе, уведомляя о перемене судьбы, с ней толковала молодая вдова, как и где
лучше жить — к брату ехать не хотелось Марье Гавриловне, а одной жить не приходится.
Сказала Манефа...
— Напрасно это, матушка, право, напрасно, — говорила Марья Гавриловна, между тем как Фленушка, накинув шубейку, побежала по приказанию Манефы. — Скажите-ка
лучше, как поживает Патап Максимыч? Аксинья Захаровна что?.. Девочки ихние как теперь?
— Да перестаньте, пожалуйста, говорить про это, матушка, — возразила Марья Гавриловна. — На уме у меня не было сетовать на Патапа Максимыча. Скажите-ка
лучше, девицы наши как поживают, Настя с Парашей?
— Не бывает разве, что отец по своенравию на всю жизнь губит детей своих? — продолжала, как полотно побелевшая, Марья Гавриловна, стоя перед Манефой и опираясь рукою на стол. — Найдет, примером
сказать, девушка человека по сердцу,
хорошего, доброго, а родителю забредет в голову выдать ее за нужного ему человека, и начнется тиранство… девка в воду, парень в петлю… А родитель руками разводит да говорит: «Судьба такая! Богу так угодно».
— Право, не придумаю, как бы это уладить, —
сказала Марья Гавриловна. — Анафролия да Минодора с Натальей только слава одна… Работницы они
хорошие, а куда ж им за больной ходить? Я было свою Таню предлагала матушке — слышать не хочет.
— Нет, уж я
лучше, если будет ваше позволенье, домой побреду; на морозце угар-то выйдет, —
сказал Алексей.
— У тебя такое произволение было, а у меня его нет, — решительно
сказала Фленушка… — Нет, матушка, воля твоя, ты мне
лучше про это и не поминай — в черницах мне не бывать.
— Да полно, Настя, тебе ведь
лучше… Бог милостив… Он поднимет тебя, —
сказал Патап Максимыч.
— Нет, святая душа, ты меня благослови на
хорошую жизнь… С твоим благословеньем не пропаду, опять человеком стану, —
сказал Никифор, становясь на колени перед племянницей.
— Ну, так видишь ли… Игумен-от красноярский, отец Михаил, мне приятель, —
сказал Патап Максимыч. — Человек добрый,
хороший, да стар стал — добротой да простотой его мошенники, надо полагать, пользуются. Он, сердечный, ничего не знает — молится себе да хозяйствует, а тут под носом у него они воровские дела затевают… Вот и написал я к нему, чтобы он лихих людей оберегался, особенно того проходимца, помнишь, что в Сибири-то на золотых приисках живал?.. Стуколов…
— Для видимости… спервоначалу ехать тебе в Красну Рамень — на мельницы, —
сказал Патап Максимыч, глядя в окошко. — Оттоль в город. Дела там тебе нет никакого… Для видимости, значит, только там побывай… Для одного отводу… А из городу путь тебе чистый на все четыре стороны… Всем, кого встретишь, одно говори — нашел, дескать, место не в пример
лучше чапуринского… Так всем и сказывай… Слышишь?
— Коли так, Бог тебя благослови, — помолчавши немалое время,
сказал Трифон. — Ищи
хорошего места. По какой же части ты думаешь?
Прислушиваясь к ним, Алексей смотрит бодрее, на душе у него становится спокойней, пожалуй, хоть и «спасибо»
сказать дяде Елистрату, что привел его в такое место, где умные люди бывают, где многому
хорошему можно научиться.
— Не то чтобы по какому неудовольствию али противности отошел я, Сергей Андреич, а единственно, можно
сказать, по той причине, что самому Патапу Максимычу так вздумалось. «Ты, говорит, человек молодой, нечего, говорит, тебе киснуть в наших лесах, выплывай, говорит, на большую воду, ищи себе место
лучше… А я, говорит, тебя ни в чем не оставлю. Если, говорит, торговлю какую вздумаешь завести, пиши — я, говорит, тебе всякое вспоможение капиталом, значит, сделаю…»
— Ну, брат, этот паспорт нам не с руки, — взглянув на него,
сказал Колышкин. — Трехмесячный, и сроку только две недели остается. Тебе надо годовой хоть выправить, а еще того
лучше года на три.
И жжет и рвет у Алексея сердце. Злоба его разбирает, не на Карпушку, на сестру. Не жаль ему сестры, самого себя жаль… «Бог даст, в люди выду, — думает он, — вздумаю жену из
хорошего дома брать, а тут
скажут — сестра у него гулящая!.. Срам, позор!.. Сбыть бы куда ее, запереть бы в четырех стенах!..»
— Полно-ка ты, Василий Борисыч, со своими «Патериками» и «Прологами». Ведь это книги не божественные… Такие ж люди писали, как и мы с тобой, грешные… Читывал я эти книги — знаю их… Чего-то, чего там не напутано, —
сказал Патап Максимыч и потом радушно примолвил: — Ты вот
лучше пуншику еще пропусти!.. Никитишна! Сготовь Василью Борисычу хорошенького!
— Сызмальства середь скитов живу, — продолжал Патап Максимыч, — сколько на своем веку перезнал я этих иноков да инокинь, ни единой путной души не видывал. Нашел было
хорошего старца, просто тебе
сказать — свят человек, — и тот мошенником оказался. Красноярского игумна, отца Михаила, знавал?
— Про то не думай, — внушительно
сказал ему удельный голова. — Патап Максимыч
лучше тебя знает, годишься ты в торговое дело али нет?.. Ему виднее… Он, брат, маху не даст, каждого человека видит насквозь… И тебе бы, Василий Борисыч, ему не супротивничать, от счастья своего не отказываться.
— Полно, Патапушка, все одного кустика ветки, всех одним дождичком мочит, одним солнышком греет, —
сказала Манефа. — Может, и с ними льзя по-доброму да по-хорошему сладиться. Я бы, кажись, в одной свитке осталась, со всех бы икон ризы сняла, только бы на старом месте дали век свой дожить… Другие матери тоже ничего бы не пожалели!.. Опять же и благодетели нашлись бы, они б не оставили…
— Получай — вот тебе тысяча двести, —
сказал Патап Максимыч, подвигая к сестре деньги. — За Настю только хорошенько молитесь… Это вам от нее, голубушки… Молитесь же!.. Да скорей покупай; места-те, знаю их,
хорошие места, земли довольно. А строиться зачнешь — молви. Плотникам я же, ради Настасьи, заплачу… Только старый уговор не забудь: ни единому человеку не смей говорить, что деньги от меня получаешь.
— И ты, по всему вижу, девушка добрая,
хорошая, —
сказала знахарка. —
Хороших людей только
хорошие любят.
— Ин за лекарем бы послали, сударыня, а то что же
хорошего этак маяться, —
сказала игуменья.
— И вовсе тут ничего смешного нет, — нахмурясь,
сказал Алексей. — Все
хорошие люди так ходят… А я обсевок, что ли, какой?.. Для че и мне полированным человеком не быть?..
— Дом есть на примете, —
сказал через несколько минут Алексей. — Маклер указал. Посмотрел я —
хороший дом.
— Ценой-то дорогонек, зато уж и хорош же, —
сказал Алексей. — Каменный, двухэтажный, на
хорошей улице, по лицу тринадцать окошек, на дворе флигеля большие, каменные… Можно будет их внаймы отдавать. Службы тоже все каменные, места пропасть, сад…
— Сорок тысяч целковых в первом слове, —
сказал Алексей. — Тысячи три либо четыре спустят. Опять же и в доме все на
хорошую руку: стулья всякие, столы, зеркала, на полах ковры — одно слово, богатель…
— Деньги не вода — с неба не капают, сами про то
лучше меня знаете, Сергей Андреич, а золото на Ветлуге облыжное… Такими делами мы заниматься не желаем, — с ужимками, поводя по потолку глазами,
сказал Алексей.
— Вот что: теперь, пожалуй,
лучше не ходите к ней, —
сказала Фленушка, — оченно уж людно здесь, да опять же на нас, на приезжих, много глаз глядят… Вечерком
лучше, после заката, — на всполье тогда выходите. Как сюда въезжали, видели, крест большой в землю вкопан стоит? От того креста дорожка вдоль речки к перелеску пошла, по ней идите… Да смотрите, чур не обмануть. Беспременно приходите.
— Зачем до смерти в гроб ложиться? —
сказал Патап Максимыч. — Ты вот что, наплюй на Москву-то, не езди туда… Чего не видал?.. Оставайся
лучше у нас, зачнем поскорей на Горах дела делать… Помнишь, про что говорили?
— Не сорока на хвосте принесла, верные люди
сказали, — молвил Семен Петрович. — Нечего таиться, Васенька! Сам видишь, что знаю твои похожденья.
Лучше сознайся, да вдвоем по-приятельски посудим-порядим, как поздоровей из беды тебе вылезть. Ум хорошо, а два
лучше того.