Неточные совпадения
— Нет, нет, я
лучше опять заеду на днях, —
сказал он, уходя.
В службе у него нет особенного постоянного занятия, потому что никак не могли заметить сослуживцы и начальники, что он делает хуже, что
лучше, так, чтоб можно было определить, к чему он именно способен. Если дадут сделать и то и другое, он так сделает, что начальник всегда затрудняется, как отозваться о его труде; посмотрит, посмотрит, почитает, почитает, да и
скажет только: «Оставьте, я после посмотрю… да, оно почти так, как нужно».
Встретится ему знакомый на улице. «Куда?» — спросит. «Да вот иду на службу, или в магазин, или проведать кого-нибудь». — «Пойдем
лучше со мной, —
скажет тот, — на почту, или зайдем к портному, или прогуляемся», — и он идет с ним, заходит и к портному, и на почту, и прогуливается в противуположную сторону от той, куда шел.
— Я совсем ничего не воображаю, —
сказал Обломов, — не шуми и не кричи, а
лучше подумай, что делать. Ты человек практический…
— Врешь, переедешь! —
сказал Тарантьев. — Ты рассуди, что тебе ведь это вдвое меньше станет: на одной квартире пятьсот рублей выгадаешь. Стол у тебя будет вдвое
лучше и чище; ни кухарка, ни Захар воровать не будут…
Старик Обломов всякий раз, как увидит их из окошка, так и озаботится мыслью о поправке: призовет плотника, начнет совещаться, как
лучше сделать, новую ли галерею выстроить или сломать и остатки; потом отпустит его домой,
сказав: «Поди себе, а я подумаю».
— В самом деле, о празднике
лучше напишу, —
сказал Илья Иванович.
— Какой плут этот староста! —
сказал он. — Распустил мужиков, да и жалуется!
Лучше бы дать им паспорты, да и пустить на все четыре стороны.
— Пробовал прежде, не удалось, а теперь… зачем? Ничто не вызывает, душа не рвется, ум спит покойно! — с едва заметной горечью заключил он. — Полно об этом…
Скажи лучше, откуда ты теперь?
Вот что он
скажет! Это значит идти вперед… И так всю жизнь! Прощай, поэтический идеал жизни! Это какая-то кузница, не жизнь; тут вечно пламя, трескотня, жар, шум… когда же пожить? Не
лучше ли остаться?
— Я люблю иначе, —
сказала она, опрокидываясь спиной на скамью и блуждая глазами в несущихся облаках. — Мне без вас скучно; расставаться с вами не надолго — жаль, надолго — больно. Я однажды навсегда узнала, увидела и верю, что вы меня любите, — и счастлива, хоть не повторяйте мне никогда, что любите меня. Больше и
лучше любить я не умею.
«Да… нет, я
лучше напишу к ней, —
сказал он сам себе, — а то дико покажется ей, что я вдруг пропал. Объяснение необходимо».
— Ольга!.. Вы…
лучше всех женщин, вы первая женщина в мире! —
сказал он в восторге и, не помня себя, простер руки, наклонился к ней.
«Все изгадил! Вот настоящая ошибка! „Никогда!“ Боже! Сирени поблекли, — думал он, глядя на висящие сирени, — вчера поблекло, письмо тоже поблекло, и этот миг, лучший в моей жизни, когда женщина в первый раз
сказала мне, как голос с неба, что есть во мне
хорошего, и он поблек!..»
— Если что-нибудь страшное, так
лучше не говори, —
сказала она. — Нет,
скажи! — вдруг прибавила опять.
— А какую тебе квартиру нужно?
Лучше этой во всем городе не найдешь. Ведь ты не видал? —
сказал Тарантьев.
— Это уж моя забота, —
сказала она с нетерпением. —
Лучше разве, если б я с ma tante приехала?
— Нечего долго и разговаривать об этом; поговорим
лучше о другом, — беззаботно
сказала она. — Послушай… Ах, что-то я хотела
сказать, да забыла…
Барон застал ее в этом ожидании и
сказал, что она опять
похорошела, как летом, но что немного похудела.
— Я
лучше сам пойду. Как можно ей сюда? —
сказал Обломов.
— Теперь мне
лучше, горло прошло… почти совсем, —
сказал он, дотрогиваясь до горла и кашлянув слегка.
— Ольга, — наконец
сказал он, — за что ты терзаешь себя? Ты меня любишь, ты не перенесешь разлуки! Возьми меня, как я есть, люби во мне, что есть
хорошего.
— Молчи, дрянной мальчишка, —
сказала она. — Утри
лучше нос, не видишь?
— Обругали! — передразнил его Иван Матвеевич. —
Лучше бы прибили! А ты хорош! — упрекнул он. — Не
сказал, что это за немец такой!
— Вот ты теперь станешь думать, а я буду мучиться, что ты выдумаешь один про себя. Напрасно я
сказала! — прибавила она. —
Лучше говори что-нибудь…
— А вы лучше вот что скажите-ка, — высокомерно и с досадой прервал Петр Петрович, — вы можете ли-с… или
лучше сказать: действительно ли и на столько ли вы коротки с вышеупомянутою молодою особой, чтобы попросить ее теперь же, на минуту, сюда, в эту комнату? Кажется, они все уж там воротились, с кладбища-то… Я слышу, поднялась ходьба… Мне бы надо ее повидать-с, особу-то-с.
— Твой брат был здесь, — сказал он Вронскому. — Разбудил меня, чорт его возьми, сказал, что придет опять. — И он опять, натягивая одеяло, бросился на подушку. — Да оставь же, Яшвин, — говорил он, сердясь на Яшвина, тащившего с него одеяло. — Оставь! — Он повернулся и открыл глаза. — Ты
лучше скажи, что выпить; такая гадость во рту, что…
Неточные совпадения
— Точно-с, Павел Иванович, —
сказал Селифан, оборотясь с козел, веселый, — очень почтенный барин. Угостительный помещик! По рюмке шампанского выслал. Точно-с, и приказал от стола отпустить блюда — оченно
хорошего блюда, деликатного скусу. Такого почтительного господина еще и не было.
— Могу
сказать, что получите первейшего сорта,
лучше которого <нет> в обеих столицах, — говорил купец, потащившись доставать сверху штуку; бросил ее ловко на стол, разворотил с другого конца и поднес к свету. — Каков отлив-с! Самого модного, последнего вкуса!
Купец, который на рысаке был помешан, улыбался на это с особенною, как говорится, охотою и, поглаживая бороду, говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!» Даже все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец в лавке.] обыкновенно в это время, снявши шапки, с удовольствием посматривали друг на друга и как будто бы хотели
сказать: «Алексей Иванович
хороший человек!» Словом, он успел приобресть совершенную народность, и мнение купцов было такое, что Алексей Иванович «хоть оно и возьмет, но зато уж никак тебя не выдаст».
Даже сам Собакевич, который редко отзывался о ком-нибудь с
хорошей стороны, приехавши довольно поздно из города и уже совершенно раздевшись и легши на кровать возле худощавой жены своей,
сказал ей: «Я, душенька, был у губернатора на вечере, и у полицеймейстера обедал, и познакомился с коллежским советником Павлом Ивановичем Чичиковым: преприятный человек!» На что супруга отвечала: «Гм!» — и толкнула его ногою.
— Ну, извольте, и я вам
скажу тоже мое последнее слово: пятьдесят рублей! право, убыток себе, дешевле нигде не купите такого
хорошего народа!