Неточные совпадения
— Ума не приложу, Максимыч, что ты говоришь. Право, уж я и не
знаю, — разводя руками и вставая с дивана, сказала Аксинья Захаровна. —
Кто ж это Корягу в попы-то поставил?
По нашим местам, думаю я, Никифору в жизнь не справиться, славы много; одно то, что «волком» был; все
знают его вдоль и поперек, ни от
кого веры нет ему на полушку.
— Не беспокойся, матушка Аксинья Захаровна, — отвечал Пантелей. — Все сделано, как следует, — не впервые. Слава те, Господи, пятнадцать лет живу у вашей милости, порядки
знаю. Да и бояться теперь, матушка, нечего.
Кто посмеет тревожить хозяина, коли сам губернатор
знает его?
Но Трифон в жизнь свою ни у
кого не займовал,
знал, что деньги занять — остуду принять.
— А
кто от вас эту беду до поры до времени, покуда сила да мочь есть, отводит? — продолжал Патап Максимыч. —
Кто за вас у начальства хлопочет?..
Знаешь?..
— Говорил, что в таких делах говорится, — отвечала Фленушка. — Что ему без тебя весь свет постыл, что иссушила ты его, что с горя да тоски деваться не
знает куда и что очень боится он самарского жениха. Как я ни уверяла, что опричь его ни за
кого не пойдешь, — не верит. Тебе бы самой сказать ему.
— Да не может ли
кто из токарей починить? — просила Фленушка. — Не оставьте, Патап Максимыч, не введите в ответ. Матушка Манефа и не
знаю что со мною поделает.
— Не токарево это дело, голубушка, — сказал Патап Максимыч. — Из наших работников вряд ли такой выищется… Рад бы пособить, да не
знаю как. Не
знаешь ли ты, Алексей? Не сумеет ли
кто из наших пяльцы ей починить?
— Зачем же нас в неведенье держишь? — сказал Патап Максимыч. — Здесь свои люди, стары твои друзья, кондовые приятели, а
кого не
знаешь — то чада и домочадцы их.
— Ну ее совсем, — молвит, бывало, Матренушка. — И
знать ее не хочу! Спокойней, девушки, спится, как ни по
ком не гребтится.
— Одно слово: будьте спокойны, братец, — сказала мать Платонида. — Сохраню Матренушку в самом лучшем виде… А
кто же таков злодей-то?.. Мне надо
знать, чтобы крепче опаску держать…
Кто таков полюбовник-от у ней?
— Леса наши хорошие, — хмурясь и понурив голову, продолжал дядя Онуфрий. — Наши поильцы-кормильцы… Сам Господь вырастил леса на пользу человека, сам Владыко свой сад рассадил… Здесь каждое дерево Божье, зачем же лесам провалиться?.. И
кем они кляты?.. Это ты нехорошее, черное слово молвил, господин купец… Не погневайся, имени-отчества твоего не
знаю, а леса бранить не годится — потому они Божьи.
— Скликнуть артель не мудреное дело, только не
знаю, как это сделать, потому что такого дела у нас николи не бывало. Боле тридцати годов с топором хожу, а никогда того не бывало, чтоб из артели
кого на сторону брали, — рассуждал дядя Онуфрий.
— А
кто его
знает! — отвечали лесники. — Вот к Святой сочтемся, так будем
знать.
—
Кто ж из вас лучше других дорогу на Ялокшу
знает?
— Где дорыться!.. Есаулы-то с зароком казну хоронили, — отвечал Артемий. — Надо слово
знать, вещбу такую…
Кто вещбу
знает, молви только ее, клад-от сам выйдет наружу… А в том месте важный клад положон. Если достался, внукам бы, правнукам не прожить… Двенадцать бочек золотой казны на серебряных цепях да пушка золотая.
— Не греши праздным словом на Божьих старцев, — уговаривал его паломник. — Потерпи маленько. Иначе нельзя — на то устав… Опять же народ пуганый — недобрых людей опасаются. Сам
знаешь:
кого медведь драл, тот и пенька в лесу боится.
— Как возможно, любезненькой ты мой!.. Как возможно, чтобы весь монастырь про такую вещь
знал?.. — отвечал отец Михаил. — В огласку таких делов пускать не годится… Слух-то по скиту ходит, много болтают, да пустые речи пустыми завсегда и остаются. Видят песок, а силы его не
знают, не умеют, как за него взяться… Пробовали, как Силантий же, в горшке топить; ну, известно, ничего не вышло; после того сами же на смех стали поднимать,
кто по лесу золотой песок собирает.
— С барышом поздравляю! — весело усмехнувшись, молвил Колышкин. — Пять сереньких в карман попало!.. Э-эх, Патап Максимыч!..
Кто таковы знакомцы твои, не ведаю, а что плуты они, то
знаю верно… И плуты они не простые, а большие, козырные… Маленький плут двухсот пятидесяти целковых зря не кинет.
Задумался Патап Максимыч. Не клеится у него в голове, чтоб отец Михаил стал обманом да плутнями жить, а он ведь тоже уверял… «Ну пущай Дюков, пущай Стуколов —
кто их
знает, может, и впрямь нечистыми делами занимаются, — раздумывал Патап Максимыч, — а отец-то Михаил?.. Нет, не можно тому быть… старец благочестивый, игумен домовитый… Как ему на мошенстве стоять?..»
— Все,
кто тебя ни заверял, — одна плутовская ватага, — сказал наконец Колышкин, — все одной шайки.
Знаю этих воров — нагляделся на них в Сибири. Ловки добрых людей облапошивать:
кого по миру пустят, а
кого в поганое свое дело до той меры затянут, что пойдет после в казенных рудниках копать настоящее золото.
— Обещался… Да
кто его
знает, может, обманет; у ихнего брата завсегда так — на словах, как на санях, а на деле, как на копыле. Тут сиди себе, сохни да сокрушайся, а он и думать забыл, — сказала Марьюшка.
— Смотри, Фленушка, не обожгись, — молвила Марьюшка. — Патапа Максимыча я мало
знаю, а толкуют, что ежели он на
кого ощетинится, тому лучше с бела света долой. Не то что нас с тобой, всю обитель вверх дном повернет.
— У медведя лапа-то пошире, да и тот в капкан попадает, — смеючись, подхватила Фленушка. — Сноровку надо
знать, Марьюшка… А это уж мое дело, ты только помогай. Твое дело будет одно: гляди в два, не в полтора, одним глазом спи, другим стереги, а что устережешь, про то мне доводи.
Кто мигнул,
кто кивнул, ты догадывайся и мне сказывай. Вот и вся недолга…
Мать София не выходила еще из Манефиной кельи, но сироты, уж Бог их
знает как, проведали о предстоящей раздаче на блины и на масло, пришли к заутрене и, отслушав ее, разбрелись по обители:
кто на конный двор,
кто в коровью избу, а
кто и в келарню, дожидаться, когда позовет их мать игуменья и велит казначее раздать подаянье, присланное Патапом Максимычем.
— Так… — промычал Макар Тихоныч. — Много хорошего про Залетова я наслышан, — продолжал он, помолчав и поглядывая искоса на сына. — С
кем в городе ни заговоришь, опричь доброго слова ничего об нем не слыхать… Вот что: у Макарья мы повидаемся, и коли твой Залетов по мысли придется мне, так и быть, благословлю — бери хозяйку… Девка, сказывают, по всем статьям хороша… Почитала бы только меня да из моей воли не выходила, а про другое что, как сами
знаете.
—
Кто их
знает?.. Понять невозможно, — отвечал Пантелей. — Только сдается, что дело нехорошее. И Алексей этот тоже целые ночи толкует с этим проходимцем, прости Господи. В одной боковушке с ним и живет.
А змее разлучнице, только б
узнать,
кто она такова… нож в бок — и делу конец…
— Все говорят,
кого ни спроси, — отвечал Пантелей. — По здешним местам еще мало Дюкова
знают, а поезжай-ка в город либо в Баки, каждый парнишка на него пальцем тебе укажет и «каторжным» обзовет.
— А
кто его
знает? С подаянием, должно быть. В Оленево к нам еще на шестой неделе приехал… А бывал не у всех, у нас в Анфисиной да у матушки Фелицаты… По другим обителям ни ногой.
— Хорошо бы так. Пущай бы подольше ему погостилось, — молвил Дементий. — Он к
кому?.. Не
знаешь?.. — спросил конюх, немного помолчав. — Из матерей к которой аль к самой матушке Манефе?
Горе мне, увы мне во младой во юности!
Хочется пожити — не
знаю, как быти,
Мысли побивают, к греху привлекают.
Кому возвещу я гибель, мое горе?
Кого призову я со мной слезно плакать?
Горе мне, увы мне по юности жити —
Во младой-то юности мнози борют страсти.
Плоть моя желает больше согрешати.
Юность моя, юность, младое ты время,
Быстро ты стрекаешь, грехи собираешь.
Где бы и не надо — везде поспеваешь,
К Богу ты ленива, во греху радива,
Тебе угождати — Бога прогневляти!..
Юность моя, юность во мне ощутилась,
В разум приходила, слезно говорила:
«
Кто добра не хочет,
кто худа желает?
Разве змей соперник, добру ненавистник!
Сама бы я рада — силы моей мало,
Сижу на коне я, а конь не обуздан,
Смирить коня нечем — вожжей в руках нету.
По горам по хóлмам прямо конь стрекает,
Меня разрывает, ум мой потребляет,
Вне ума бываю, творю что, не
знаю.
Вижу я погибель, страхом вся объята,
Не
знаю, как быти, как коня смирити...
Благо, что не
знаешь, от
кого ты на свет родилась!..»
—
Кто еще
знает? — спросила Настя.
— А
кто ее
знает, дело хозяйское, — почесав в затылке, молвил красильщик. — Без памяти, слышь, лежала, без языка.
—
Кто их
знает… Дело хозяйское!.. Мы до того не доходим, — сказал Ефрем, но тотчас же добавил: — Болтают по деревне, что собралась она в Комаров ехать, уложились, коней запрягать велели, а она, сердечная, хвать о пол, ровно громом ее сразило.
— При жизни, пожалуй, и у ней завистники бывали, — продолжал Пантелей. —
Кто уму-разуму завидовал,
кто богатству да почести,
кто красоте ее неописанной… Сам
знаешь, какова приглядна была.
— Губить тебя?.. Не бойся… А
знаешь ли, криводушный ты человек, почему тебе зла от меня не будет? — сказал Патап Максимыч, сев на кровать. —
Знаешь ли ты это?.. Она, моя голубушка, на исходе души за тебя просила… Да… Не снесла ее душенька позору… Увидала, что от людей его не сокроешь — в могилу пошла… А
кто виноват?..
Кто ее погубил?.. А она-то, голубушка, лежа на смертном одре, Христом Богом молила — волосом не трогать тебя.
Как вздумает
кого настращать, и не
знай чего насулит, а потом ничего не сделает…
— Вольно тебе, матушка, думать, что до сих пор я только одними пустяками занимаюсь, — сдержанно и степенно заговорила Фленушка. — Ведь мне уж двадцать пятый в доходе. Из молодых вышла, мало ли, много — своего ума накопила… А
кому твои дела больше меня известны?.. Таифа и та меньше
знает… Иное дело сама от Таифы таишь, а мне сказываешь… А бывало ль, чтоб я проговорилась когда, чтоб из-за моего болтанья неприятность какая вышла тебе?
Совсем смерклось, когда старицы велели работникам лошадей запрягать. Оленевские игуменьи уехали, а мать Аркадия долго еще оставалась у гостеприимного сродника… Искали Василья Борисыча…
Кто его
знает — куда запропастился… Устинью тоже не вдруг сыскать могли. Сказывала, к улангерским матерям повидаться ходила.
И на пристани, и в гостинице, и на хлебной бирже прислушивается Алексей, не зайдет ли речь про какое местечко. Кой у
кого даже выспрашивал, но все понапрасну. Сказывали про места, да не такие, какого хотелось бы. Да и на те с ветру людей не брали, больше все по знакомству либо за известной порукой. А его ни едина душа по всему городу́ не
знает, ровно за тридевять земель от родной стороны он заехал. Нет доброхотов — всяк за себя, и не то что чужанина, земляка — и того всяк норовит под свой ноготь гнуть.
— Молявинский, — подхватил молодой парень. — Бела труба с красным перехватом [На Волге у пароходов одного хозяина или одной компании дымогарные трубы окрашиваются условными красками. Оттого издали можно
узнать,
кому принадлежит пароход.]. Надо быть, «Воевода».
Кто еще
знает его, может, искалечится либо с голоду повадится по чужим клетям ходить да под суд угодит…
Карп Алексеич
узнал от приятеля,
кто на него челобитчиком был. Только что уехал Доброхотов, злобно закусил он губу и, не таясь стоявших поблизости людей, громко вымолвил...
Как пойдут, думаю, у нас переборы да обыски, хоть и
узнают, что святыня в Москву отправлена, все-таки ее не досягнут — Москва-то велика,
кому отдана святыня,
знаем только я да матушка Таифа, да вот тебе еще на смертный случай поведаю: Гусевым.
— Да хоть бы того же Василья Борисыча. Служит он всему нашему обществу со многим усердием; где какое дело случится, все он да он, всегда его да его куда надо посылают. Сама матушка Пульхерия пишет, что нет у них другого человека ни из старых, ни из молодых… А ты его сманиваешь… Грех чинить обиду Христовой церкви, Патапушка!..
Знаешь ли, к
кому церковный-от насильник причитается?..
— А ты, спасёна душа, не отлынивай, держи ответ на то, про что спрашивают. Это ведь ты из Стоглава мне вычитала,
знаем и мы тоже маненько книжно-то писанье… Там про купленных людей говорится… Сказывай же про ря́ду:
кто купил Василья Борисыча, у
кого и какая цена за него была дадена? — продолжал шутить Патап Максимыч.
Скажет ли
кто тебе, что чарами или тайными вещими словами может
узнать судьбу человека, — не верь…