Неточные совпадения
Возвращаясь в Поромово, не
о том думал Алексей, как обрадует отца с матерью, принеся нежданные деньги и сказав про обещанье Чапурина дать взаймы рублев триста на разживу, не
о том мыслил, что завтра придется ему прощаться с домом родительским. Настя мерещилась. Одно он
думал, одно передумывал, шагая крупными шагами по узенькой снежной дорожке: «Зародилась же на свете такая красота!»
Как племянницы, говорит матушка, жили да Дуня Смолокурова, так я баловала их для
того, что девицы они мирские, черной ризы им не надеть, а вы, говорит, должны
о Боге
думать, чтобы сподобиться честное иночество принять…
Фленушка пошла из горницы, следом за ней Параша. Настя осталась. Как в воду опущенная, молча сидела она у окна, не слушая разговоров про сиротские дворы и бедные обители. Отцовские речи про жениха глубоко запали ей на сердце. Теперь знала она, что Патап Максимыч в самом деле задумал выдать ее за кого-то незнаемого. Каждое слово отцовское как ножом ее по сердцу резало. Только
о том теперь и
думает Настя, как бы избыть грозящую беду.
Хотя Фленушка только
о том Насте и твердила, что приведет к ней Алексея, но речам ее Настя веры не давала,
думала, что шутит она… И вдруг перед ней, как из земли вырос, — стоит Алексей.
— Слушай, тятя, что я скажу, — быстро подняв голову, молвила Груня с такой твердостью, что Патап Максимыч, слегка отшатнувшись, зорко поглядел ей в глаза и не узнал богоданной дочки своей. Новый человек перед ним говорил. — Давно я
о том думала, — продолжала Груня, — еще махонькою была, и тогда уж
думала: как ты меня призрел, так и мне надо сирот призирать. Этим только и могу я Богу воздать… Как
думаешь ты, тятя?.. А?..
— Обмирщился ты весь, обмирщился с головы до ног, обошли тебя еретики, совсем обошли, — горячо отвечал на
то Стуколов. —
Подумай о души спасении. Годы твои не молодые, пора
о Боге помышлять.
Из головы у него не выходил пароход: целые часы, бывало, ходит взад и вперед и
думает о нем; спать ляжет, и во сне ему пароход грезится; раздумается иной раз, и слышатся ему
то свисток,
то шум колес,
то мерный стук паровой машины…
Ушам не поверила Аксинья Захаровна — рот так нараспашку у ней и остался…
О чем
думать перестала, заикнуться
о чем не смела, сам заговорил про
то.
— Нисколько, матушка,
о том они и не
думают…
— Конечно, — согласилась Фленушка. — Живучи вдвоем, друг на дружку взглянешь да улы́бнешься, а живучи в одиночестве, на себя глядя, только всплачешься… Ты, Параша, как
о том думаешь?
— Уж будто никогда
о том и не
думала?.. И на мысли никогда
о том не вспадало?.. — стала приставать к ней Фленушка.
— Попомни хоть
то, над чем зубы-то скалишь? — продолжала мужа началить Аксинья Захаровна. — Домы Божии, святые обители хотят разорить, а ему шутки да смехи… Образумься!.. Побойся Бога-то!.. До
того обмиршился, что ничем не лучше татарина стал… Нечего рыло-то воротить, правду говорю.
О душе-то хоть маленько
подумал бы. Да.
Ни
о чем не
думая, ни
о чем не помышляя, сам после не помнил, как сошел Василий Борисыч с игуменьина крыльца. Тихонько, чуть слышно, останавливаясь на каждом шагу, прошел он к часовне и сел на широких ступенях паперти. Все уже спало в обители, лишь в работницкой избе на конном дворе светился огонек да в келейных стаях там и сям мерцали лампадки.
То обительские трудники, убрав коней и задав им корму, сидели за ужином, да благочестивые матери, стоя перед иконами, справляли келейное правило.
О долге прежде ему не гребтелось, не
думал Чапурин
о сроке, знал, что Марья Гавриловна не
то что полтора месяца, целый год подождет.
Без мала до самой полночи толковало сходбище на обширном дворе Манефиной обители. Судили-рядили, кто бы такой мог выкрасть Прасковью Патаповну. На
того думали, на другого,
о московском после в голову никому не могло прийти. Вспомнили, однако, про него. Мать Виринея первая хватилась благоприятеля.
— Нет, не брежу… — Раскольников встал с дивана. Подымаясь к Разумихину, он не
подумал о том, что с ним, стало быть, лицом к лицу сойтись должен. Теперь же, в одно мгновение, догадался он, уже на опыте, что всего менее расположен, в эту минуту, сходиться лицом к лицу с кем бы то ни было в целом свете. Вся желчь поднялась в нем. Он чуть не захлебнулся от злобы на себя самого, только что переступил порог Разумихина.
Неточные совпадения
Быть можно дельным человеком // И
думать о красе ногтей: // К чему бесплодно спорить с веком? // Обычай деспот меж людей. // Второй Чадаев, мой Евгений, // Боясь ревнивых осуждений, // В своей одежде был педант // И
то, что мы назвали франт. // Он три часа по крайней мере // Пред зеркалами проводил // И из уборной выходил // Подобный ветреной Венере, // Когда, надев мужской наряд, // Богиня едет в маскарад.
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не
думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к
О… к
тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не говорил ни слова, // Чтоб он не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их и перечесть». —
Упала… // «Здесь он! здесь Евгений! //
О Боже! что
подумал он!» // В ней сердце, полное мучений, // Хранит надежды темный сон; // Она дрожит и жаром пышет, // И ждет: нейдет ли? Но не слышит. // В саду служанки, на грядах, // Сбирали ягоду в кустах // И хором по наказу пели // (Наказ, основанный на
том, // Чтоб барской ягоды тайком // Уста лукавые не ели // И пеньем были заняты: // Затея сельской остроты!).
Он
думал о благополучии дружеской жизни,
о том, как бы хорошо было жить с другом на берегу какой-нибудь реки, потом чрез эту реку начал строиться у него мост, потом огромнейший дом с таким высоким бельведером, [Бельведер — буквально: прекрасный вид; здесь: башня на здании.] что можно оттуда видеть даже Москву и там пить вечером чай на открытом воздухе и рассуждать
о каких-нибудь приятных предметах.
— Вообще
о генералах, ваше превосходительство, в общности…
то есть, говоря собственно, об отечественных генералах, — сказал Чичиков, а сам
подумал: «Чтой-то я за вздор такой несу!»