Неточные совпадения
— Неможется, так лежи. Умри, коли хочется, а сраму делать не смей… Вишь, что вздумала! Да я тебя в моленной на три замка запру, шаг из дому не
дам шагнуть… Неможется!.. Я тебе такую немоготу задам, что ввек не забудешь… Шиш на место!.. А
вы, мокрохвостницы, что стали?.. Тащите назад, да если опять вздумаете, так у меня смотрите: таковских засыплю, что до новых веников не забудете.
— Не по себе Яким дерево клонит, — отвечал сватам Чапурин. — Бог
даст, сыщем зятя почище его. Наш товар
вам не к руке, в ином месте поищите.
— Вот, Авдотьюшка, пятый год ты, родная моя, замужем, а деток Бог тебе не
дает… Не взять ли дочку приемную, богоданную? Господь не оставит тебя за добро и в сей жизни и в будущей… Знаю, что достатки ваши не широкие, да ведь не объест же
вас девочка… А может статься, выкупят ее у тебя родители, — люди они хорошие, богатые, деньги большие
дадут, тогда
вы и справитесь… Право, Авдотьюшка, сотвори-ка доброе дело, возьми в дочки младенца Фленушку.
Там, опять-таки говорю я
вам, увидим, что Бог
даст…
— Да
вы бы одному
дали волю всяко дело решать, хоть бы старшому.
— Эх
вы, постники безгрешные!.. Знавал я на своем веку таких, — шутил Патап Максимыч. — Есть такие спасенные души, что не только в середу, в понедельник даже молока не хлебнут, а молочнице и в Велику пятницу спуску не
дадут.
— Ах
вы, бесстыжие! — изнемогая, ворчала она. — Ах
вы, разбойницы! Уморили меня, старуху… Услышит Марья Гавриловна, что тогда будет?.. Что про
вас подумает?.. А?.. Погодите у меня,
дайте срок: все матушке Манефе скажу, все, все… Задаст она
вам, непутные!.. Заморит на поклонах да в темных чуланах…
— Приехала, матушка, в ту пятницу прибыла, — ответила казначея. — Расчет во всем подала как следует — сто восемьдесят привезла, за негасимую должны оставались. Да гостинцу
вам, матушка, Силантьевы с нею прислали: шубку беличью, камлоту на ряску, ладану росного пять фунтов с походом, да масла бутыль, фунтов, должно быть, пятнадцать вытянет. Завтра обо всем подробно доложу, а теперь не пора ли
вам и покою
дать? Устали, чай, с дороги-то?
— Прошу
вас, матушка, соборне канон за единоумершего по новопреставленном рабе Божием Георгии отпеть, — сказала Марья Гавриловна. — И в сенаник извольте записать его и трапезу на мой счет заупокойную по душе его поставьте. Все, матушка, как следует исправьте, а потом, хоть завтра, что ли,
дам я
вам денег на раздачу, чтоб год его поминали. Уж
вы потрудитесь, раздайте, как кому заблагорассудите.
— Да как
вам сказать, сударыня? — ответила Манефа. —
Вы ее хорошо знаете, девка всегда была скрытная, а в голове дум было много. Каких, никому, бывало, не выскажет… Теперь пуще прежнего — теперь не сговоришь с ней… Живши в обители, все-таки под смиреньем была, а как отец с матерью потачку
дали, власти над собой знать не хочет… Вся в родимого батюшку — гордостная, нравная, своебычная — все бы ей над каким ни на есть человеком покуражиться…
— Да, съели б меня волки, некому бы и гостинцев из городу
вам привезти, — через несколько минут ласково молвил Патап Максимыч. — Девки!.. Тащите чемодан, что с медными гвоздями… Живей у меня… Не то осерчаю и гостинцев не
дам.
— А это
вам, красны девицы, — говорил Патап Максимыч, подавая дочерям по свертку с шелковыми материями. — А вот еще подарки… Их теперь только покажу, а
дам, как христосоваться станем.
—
Вы для меня, матушка, не беспокойтесь, — вступился Василий Борисыч. —
Дайте девицам развеселиться… Они нам споют что-нибудь.
— Оченно уж
вы строги, матушка, — сказал Василий Борисыч. — Ваши девицы демество даже разумеют, не то что по другим местам… А вот, Бог
даст, доживем до праздника, так за троицкой службой услышите, каково они запоют.
— Уж как я
вами благодарна [В лесах за Волгой говорят: «благодарен
вами», вместо «благодарю
вас» и т. п.], Василий Борисыч, — говорила Манефа, сидя после службы с московским посланником за чайным столом. — Истинно утешил, друг… Точно будто я на Иргизе стояла!.. Ангелоподобное пение!.. Изрядное осмогласие!..
Дай тебе, Господи, доброго здоровья и души спасения, что обучил ты девиц моих столь красному пению… Уж как я много довольна тобой, Василий Борисыч, уж так много довольна, что рассказать тебе не умею.
— Ерихоны, дуй
вас горой!.. Перекосило б
вас с угла на угол, — бранился дядя Елистрат, кладя в карманы оставшиеся куски белого и пеклеванного хлеба и пару соленых огурцов… — Ну, земляк, — обратился он к Алексею, потягиваясь и распуская опояску, — за хлеб, за соль, за щи спляшем, за пироги песенку споем!.. Пора, значит, всхрапнуть маленько. Стало брюхо что гора,
дай Бог добресть до двора.
— Не
дадут! — горько улыбнувшись, молвил Василий Борисыч. — Мало
вы знаете их, матушка, московских-то наших тузов!.. Как мы с Жигаревым из Белой-то Криницы приехали, что они тогда?.. Какую засту́пу оказали?.. Век того не забуду…
— Да полно ли
вам? — брюзгливо молвила ему причудливая Фленушка. — И в обители книжное пуще горькой редьки надоело, а
вы с ним и на гулянке. Пущай ее с Никанорой разводит узоры. Попросту
давайте говорить. В кои-то веки на волю да на простор вырвались, а
вы и тут с патериком!.. Бога-то побоялись бы!
— Да помилуйте, Флена Васильевна, что ж это
вы на меня так накинулись… Я человек не смелый, можно ль такие страхи мне говорить? — зачал было растерявшийся Василий Борисыч, но Фленушка не
дала ему продолжать.
— Известно, не
даст, — согласилась Фленушка. — От него не уйдешь…
Вы хорошенько жениха-то пугайте, обвенчаешься, мол, не в пример дешевле разделаешься. Ну, мол, побьет тебя маленько Чапурин, поколотит… Без этого уж нельзя, а потом, мол, и гнев на милость положит.
— Без тебя знаю, нечего учить-то меня! — подхватил Патап Максимыч. — А ты вот что скажи: когда
вы пустяшных каких-нибудь грехов целым собором замолить не сумеете, за что же
вам деньги-то
давать? Значит, все едино, что псу их под хвост, что
вам на каноны…
— Так
вам и поверили! — возразила Фленушка, отодвигаясь от Параши и
давая возле нее место Василью Борисычу. — Не беседу с нами хотелось
вам беседовать, захотелось подслушать, о чем меж собой девицы говорят по тайности. Знаем
вы вас!
— Да так же, — ответил Сушило. — Говорят, уж больно много
вам потачки
даю. Раскольникам-де потворствуешь… Времена пошли теперь строгие: чуть что, вашего брата тотчас под караул.
— Пятьдесят бы надо накинуть… Как хотите, а надо накинуть, — отвечал Сушило. — Если б не Патапке насолить, чести поверьте, ни за какие бы миллионы… Я так полагаю, что и двести целковых не грешно за такое браковенчание получить… Сами посудите, ответственность… А он хоть и мужик, да силен, прах его побери!.. С губернатором даже знается, со всякими властями!.. Это
вы поймите!.. Поймите, на что иду!.. Не грех и триста целковеньких
дать…
— Так как же, сударыня Марья Гавриловна, насчет того векселька мы с
вами покончим?.. Срок послезавтра, а вот перед Богом, денег теперь у меня в сборе нет… Все это время крепко на ваше слово надеялся, что на два месяца отсрочку
дадите.
— А может статься, Марья-то Гавриловна такое обещанье
вам только для того
дала, чтоб не оченно
вас расстроивать, потому что в печали тогда находились, схоронивши Настасью Патаповну, — насмешливо улыбаясь, с наглостью сказал Алексей.
— Да
вы не беспокойтесь, Патап Максимыч, — робко вступилась Марья Гавриловна. — Бог
даст, все как следует уладится. Алексей Трифоныч все к вашему удовольствию сделает.
Неточные совпадения
Вот время: добрые ленивцы, // Эпикурейцы-мудрецы, //
Вы, равнодушные счастливцы, //
Вы, школы Левшина птенцы, //
Вы, деревенские Приамы, // И
вы, чувствительные
дамы, // Весна в деревню
вас зовет, // Пора тепла, цветов, работ, // Пора гуляний вдохновенных // И соблазнительных ночей. // В поля, друзья! скорей, скорей, // В каретах, тяжко нагруженных, // На долгих иль на почтовых // Тянитесь из застав градских.
Дай оглянусь. Простите ж, сени, // Где дни мои текли в глуши, // Исполнены страстей и лени // И снов задумчивой души. // А ты, младое вдохновенье, // Волнуй мое воображенье, // Дремоту сердца оживляй, // В мой угол чаще прилетай, // Не
дай остыть душе поэта, // Ожесточиться, очерстветь // И наконец окаменеть // В мертвящем упоенье света, // В сем омуте, где с
вами я // Купаюсь, милые друзья!
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но если б не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И
дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете
вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать
вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак,
дай Бог им долги дни!
Я знаю:
дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в руках! // Я шлюсь на
вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне
вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой // Не обратился ли в родной?