Неточные совпадения
— В работники хочешь? — сказал он Алексею. — Что же? Милости просим. Про тебя слава идет добрая, да и сам я знаю работу твою: знаю, что руки у тебя золото… Да что ж это,
парень? Неужели у вас до того дошло, что отец тебя в чужи люди посылает? Ведь ты
говоришь, отец прислал. Не своей волей ты рядиться пришел?
— Слышал, Петруха, у хозяев-то брагу варят, —
говорил коренастый рыжеватый
парень, стоя за станком и оттачивая ставешок.
— Сначала речь про кельи поведи, не заметил бы, что мысли меняешь. Не то твоим словам веры не будет, —
говорила Фленушка. — Скажи: если, мол, ты меня в обитель не пустишь, я, мол, себя не пожалею: либо руки на себя наложу, либо какого ни на есть
парня возьму в полюбовники да «уходом» за него и уйду… Увидишь, какой тихонький после твоих речей будет… Только ты скрепи себя, что б он ни делал. Неровно и ударит: не робей, смело
говори да строго, свысока.
— Да помереть мне, с места не вставши, коли такого дельца я не состряпаю, — весело вскрикнула Фленушка. — А ты, Настенька, как Алешка придет к тебе, — прибавила она, садясь на кровать возле Насти, —
говори с ним умненько да хорошенько,
парня не запугивай… Смотри, не обидь его… И без того чуть жив ходит.
— А я вот что, Алексеюшка, думаю, — с расстановкой начал Патап Максимыч. —
Поговорить бы тебе с отцом, не отпустит ли он тебя ко мне в годы.
Парень ты золотой, до всякого нашего дела доточный, про токарное дело нечего
говорить, вот хоть насчет сортировки и всякого другого распоряженья… Я бы тебя в приказчики взял. Слыхал, чать, про Савельича покойника? На его бы место тебя.
Золото
парень,
говорю, просто золото.
— Просим любить нас, лаской своей не оставить, Аксинья Захаровна, —
говорил хозяйке Данило Тихоныч. — И парнишку моего лаской не оставьте… Вы не смотрите, что на нем такая одежа… Что станешь делать с молодежью? В городе живем, в столицах бываем; нельзя… А по душе, сударыня,
парень он у меня хороший, как есть нашего старого завета.
— Ладно ль это будет, кормилец? Сам посуди, что люди зачнут
говорить: хозяин в отлучке, дочери невесты, молодой
парень с ними ест да пьет… И не знай чего наскажут! —
говорила Аксинья Захаровна.
— Ай да Петряй! Клевашный [Проворный, сметливый, разумный.]
парень! —
говорил молодой лесник, Захаром звали, потряхивая кудрями. — Вот, брат, уважил так уважил… За этот горох я у тебя, Петряйко, на свадьбе так нарежусь, что целый день песни играть да плясать не устану.
— Экой,
парень, чудной ты какой, —
говорил ему Патап Максимыч. — Бери, коли дают. На дороге не поднимешь, пригодится.
— Надежный человек, — молвил Патап Максимыч. — А
говорю это тебе, отче, к тому, что если, Бог даст, уверюсь в нашем деле, так я этого самого Алексея к тебе с известьем пришлю. Он про это дело знает, перед ним не таись. А как будет он у тебя в монастыре, покажи ты ему все свое хозяйство, поучи парня-то… И ему пригодится, и мне на пользу будет.
— Из окольных, — ответила Манефа. — Нанимал в токари, да ровно он обошел его: недели,
говорю, не жил — в приказчики.
Парень умный, смиренный и грамотник, да все-таки разве можно человека узнать, когда у него губы еще не обросли? Двадцать лет с чем-нибудь… Надо бы, надо бы постарше… Да что с нашим Патапом Максимычем поделаешь, сами знаете, каков. Нравный человек — чего захочет, вынь да положь, никто перечить не смей. Вот хоть бы насчет этого Алексея…
Говорила ему после того Аксинья Захаровна: «Хоть, мол, Алексей человек и хороший, кроткий и тихий, да ладно ли,
говорит, будет молодому
парню быть у нас в приближенье?
— Не бывает разве, что отец по своенравию на всю жизнь губит детей своих? — продолжала, как полотно побелевшая, Марья Гавриловна, стоя перед Манефой и опираясь рукою на стол. — Найдет, примером сказать, девушка человека по сердцу, хорошего, доброго, а родителю забредет в голову выдать ее за нужного ему человека, и начнется тиранство… девка в воду,
парень в петлю… А родитель руками разводит да
говорит: «Судьба такая! Богу так угодно».
— Про это что и
говорить, — отвечал Пантелей. —
Парень — золото!.. Всем взял: и умен, и грамотей, и душа добрая… Сам я его полюбил. Вовсе не похож на других
парней — худого слова аль пустошних речей от него не услышишь: годами молод, разумом стар… Только все же, сама посуди, возможно ль так приближать его?
Парень холостой, а у Патапа Максимыча дочери.
— Чтой-то,
парень? — дивился Пантелей. — Голова так и палит у тебя, а сам причитаешь, ровно баба в родах?.. Никак, слезу ронишь?.. Очумел, что ли, ты, Алексеюшка?.. В портках, чать, ходишь, не в сарафане, как же тебе рюмы-то распускать… А ты рассказывай, размазывай толком, что хотел
говорить.
— Не ври,
парень, по глазам вижу, что знаешь про ихнее дело… Ты же намедни и сам шептался с этим проходимцем… Да у тебя в боковуше и Патап Максимыч, от людей таясь, с ним
говорил да с этим острожником Дюковым. Не может быть, чтоб не знал ты ихнего дела. Сказывай… Не ко вреду спрашиваю, а всем на пользу.
— Да ты,
парень, вьюном-то не увертывайся, у нас, у девиц — увертка не вывертка, — сказала Фленушка. — Прямо
говори: по-прежнему ль с Настенькой любишься?
— Разве
говорю я, что разговорами размыкаешь его? Твое горе только годы размы́кать могут, — молвил Колышкин. — А надо тебе мыслями перескочить на что на другое… Коли про дела
говорить не можешь, расспроси
парня, каково съездил, кого видел, что
говорил…
— Будь покоен, почтенный, все это в наших руках, завсегда это можем, — отвечал Федор. — Восьэтто [Восьэтто, или восейка, — недавно, на днях, намедни.] мы одним днем две самокрутки спроворили… Четыре тройки,
говоришь?.. Можно…
Парней десяток?.. И это можно… Велику ль погоню-то ждешь?.. Кольев не припасти ли, аль одним кулаком расправимся?
— Еще солнышко-то не село,
говорите вы, матушка? — спрашивал Никанору ронжинский
парень ростом в косую сажень, с красным лицом и со страшными кулачищами. Очень подмывало его в погоню скакать. Хоть отбить не отобьют, по крайности можно будет подраться, потешиться.
— Поди вот, влезь человеку в душу-то! — сказал он, кончив рассказ. — Думал я, другого такого
парня на свете-то нет: кроткий, тихий, умный, богобоязный!.. Ан вон каков оказался!.. Истинно
говорят: надо с человеком куль соли съесть, тогда разве узнаешь, каков он есть!.. Я ль его не любил, я ли не награждал его!.. И заплатил же он мне!.. Заплатил!..