Неточные совпадения
Фленушка ушла. У Алексея на душе стало так светло, так радостно, что он даже не знал, куда деваться. На месте не сиделось ему: то
в избе побудет, то на улицу выбежит, то за околицу пойдет и зальется там громкою песней.
В доме петь он не смел: не ровен
час, осерчает Патап Максимыч.
Зашабашили к обеду. Алексею не до еды. Пошел было
в подклет, где посуду красят, но повернул к лестнице, что ведет
в верхнее жилье дома, и на нижних ступенях остановился. Ждал он тут с четверть
часа, видел, как пробрела поверху через сени матушка Манефа, слышал громкий топот сапогов Патапа Максимыча, заслышал, наконец, голос Фленушки, выходившей из Настиной светлицы. Уходя, она говорила: «Сейчас приду, Настенька!»
Пошли за ней Патап Максимыч хоть
в полночь, хоть во время вьюги-метелицы, хоть
в трескучий мороз, хоть
в распутицу,
часа не усидит, мигом
в дорогу сберется и покатит к куманьку любезному.
Сидя за чаем, а потом за ужином, битый
час протолковал Патап Максимыч с Никитишной, какие припасы и напитки искупить надо. И про Настю кой-что еще потолковали. Наконец, когда все было переговорено и записано, Патап Максимыч поехал из Ключова, чтоб с рассветом быть
в городе.
— Слушай, Аксинья, — говорил хозяйке своей Патап Максимыч, — с самой той поры, как взяли мы Груню
в дочери, Господь, видимо, благословляет нас. Сиротка к нам
в дом счастье принесла, и я так
в мыслях держу: что ни подал нам Бог, — за нее, за голубку, все подал. Смотри ж у меня, — не ровен
час, все под Богом ходим, — коли вдруг пошлет мне Господь смертный
час, и не успею я насчет Груни распоряженья сделать, ты без меня ее не обидь.
Через
час времени он уж вез ее
в Комаровский скит.
Перебравшись за Керженец, путникам надо было выбраться на Ялокшинский зимняк, которым ездят из Лысково
в Баки, выгадывая тем верст пятьдесят против объездной проезжей дороги на Дорогучу. Но вот едут они два
часа, три
часа, давно бы надо быть на Ялокшинском зимняке, а его нет как нет. Едут, едут, на счастье, тепло стало, а то бы плохо пришлось. Не дается зимняк, да и полно. А лошади притомились.
Без малого
час времени прошел, а путники все еще сидели
в осаде.
«По нашим промыслам без уйму нельзя, — отвечал он, — также вот и продажной дури
в лесу держать никак невозможно, потому, не ровен
час, топор из рук нашего брата не выходит…
— А я так знаю, — молвил дядя Онуфрий, обращаясь к паломнику. — Знаю, отчего вечор твоя матка на сторону воротила… Коли хочешь, скажу, чтобы мог ты понимать тайную силу Божию… Когда смотрел
в матку-то,
в котором
часу?
«Так вот она какова, артель-то у них, — рассуждал Патап Максимыч, лежа
в санях рядом с паломником. — Меж себя дело честно ведут, а попадись посторонний, обдерут как липку… Ай да лесники!.. А бестолочи-то что, галденья-то!.. С
час места попусту проваландали, а кончили тем же, чем я зачал… Правда, что артели думой не владати… На работе артель золото, на сходке хуже казацкой сумятицы!..»
Поднялись ранехонько, на заре,
часу в шестом. Только узнал игумен, что гости поднимаются, сам поспешил
в гостиницу, а там отец Спиридоний уж возится вкруг самовара.
— А
в баньку-то? — спросил игумен Патапа Максимыча. — Уж опарили… Коли жарко любишь, теперь бы шел. Мы, грешные, за
часы пойдем, а ты тем временем попарься.
Приди к нему
в обеденный
час хоть самый последний кочегар — честь ему и место, хоть тут губернатор сиди.
В самый смертный
час подозвала мать Назарета Веру Иевлевну, велела ей вынуть из подголовка ключ от подземелья и взяла с нее зарок со страшным заклятьем самой туда ходить, но других никого не пускать.
О люте
в тот
час и горце возопию.
Когда воззрю на грозного судию.
—
В два
часа за полночь велела я
в било ударить, — отвечала мать Аркадия. — Когда собрались, когда что —
в половине третьего пение зачали. А пели, матушка, утреню по минеи. У местных образов новы налепы горели, что к Рождеству были ставлены, паникадила через свечу зажигали.
— Здорова, матушка, слава Богу, — отвечала Таифа. —
В часовне у служеб бывала и у
часов и к повечерию. К утрене-то ленивенька вставать, разве только что
в праздники.
— Видишь ли, с чего дело-то зачалось, — продолжала София, растирая игуменье ноги березовым маслом. — Проезжали это из Городца с базара колосковские мужики, матери Ларисы знакомые, — она ведь сама родом тоже из Колоскова.
Часы у нас мужички отстояли, потрапезовали чем Бог послал да меж разговоров и молвили, будто ихней деревни Михайла Коряга
в попы ставлен.
— Известно, миротворица наша, мать Виринея,
в дело вступилась… ну и помирила. На другой день целое утро она, сердечная, то к той, то к другой бегала, стряпать даже забыла.
Часа три уговаривала: ну, смирились, у нее
в келарне и попрощались.
Совсем рассвело.
В сенях уставщицы раздался серебристый звон небольшого колокольчика. Ударили девять раз, затем у часовни послышался резкий звук деревянного била. Мерные удары его разносились по обители. Вдалеке по сторонам послышались такие же звуки бил и клепал из других обителей. Это был скитский благовест к
часам.
К светлой заутрене
в ярко освещенную моленную Патапа Максимыча столько набралось народа, сколь можно было поместиться
в ней. Не кручинилась Аксинья Захаровна, что свибловский поп накроет их на тайной службе… Пантелей караульных по задворкам не ставил…
В великую ночь Воскресенья Христова всяк человек на молитве… Придет ли на ум кому мстить
в такие
часы какому ни есть лютому недругу?..
«Не судьба, не
в добрый
час начал, — подумал Патап Максимыч. — Ну, воротится — тогда порадую».
Через великую силу взобралась она на высокое крутое крыльцо часовни. На паперти присела на скамейку и маленько вздохнула. Затем вошла
в часовню, сотворила уставной семипоклонный начал, замолитвовала начи́н
часов и села на свое игуменское место, преклонясь на посох, окрашенный празеленью с золотыми разводами…
Долго длилось молчанье. Только звуки маятника стенных
часов в большой горнице Манефиной кельи да судорожные всхлипывания и тихие вздохи уставщицы слышны были
в келейной тишине.
— Не знаю, как тебе сказать, господин купец, — ответил Дементий. — Хворала у нас матушка-то — только что встала. Сегодня же Радуницу справляли —
часы стояла, на могилки ходила,
в келарне за трапéзой сидела. Притомилась. Поди, чать, теперь отдыхать легла.
Не ровен
час — иерархия
в один
час могла бы порешиться; опять бы остались без архиерейства…
Часа три пролежала Марья Гавриловна. Роями думы носятся
в ее голове. Про Евграфа вспоминала, но мысль своевольная на Алексея как-то сворачивала.
И надобно же было так случиться, что
в те самые
часы, когда двойник Евграфа свиделся с Марьей Гавриловной, исстрадавшаяся Настя поведала матери про свое неизбывное горе, про свой позор, которого нельзя спрятать от глаз людских.
— Тятя, — грустно заговорила Настя, — завтра, как будешь стоять у моего гробика да взглянешь на меня — не жаль тебе будет, что не утешил ты меня
в последний
час?.. А?
Дня потом не проходило, чтоб Никифор по нескольку
часов не просиживал на дорогой могилке. На девятый день пришли на кладбище покойницу помянуть и, как водится, дерном могилу окласть, а она уж обложена и крест поставлен на ней. Пришли на поминки
в двадцатый день, могилка вся
в цветах.
Не чаял Алексей так дешево разделаться… С первых слов Патапа Максимыча понял он, что Настя
в могилу тайны не унесла… Захолонуло сердце, смертный страх обуял его: «Вот он, вот
час моей погибели от сего человека!..» — думалось ему, и с трепетом ждал, что вещий сон станет явью.
И слышит незлобные речи, видит, с какой кротостью переносит этот крутой человек свое горе… Не мстить собирается, благодеянье хочет оказать погубителю своей дочери… Размягчилось сердце Алексеево, а как сведал он, что
в последние
часы своей жизни Настя умолила отца не делать зла своему соблазнителю, такая на него грусть напала, что не мог он слез сдержать и разразился у ног Патапа Максимыча громкими рыданьями. Не вовсе еще очерствел он тогда.
«А где стол стоит, тут померла она, — думалось ему, — тут-то
в последний
час свой молила она за меня». И умилилось сердце его, а на глазах слеза жалости выступила… Добрая мысль его осенила — вздумалось ему на том месте положить семипоклонный начал за упокой Насти.
С матерью Манефой и с соборными старицами чуть не каждый день по нескольку
часов беседовал он от Писания или рассказывал про Белую Криницу, куда ездил
в лучшую пору ее, при первом митрополите Амвросии.
Заслушалась Манефа пения, просидела
в келарне до самой вечерней трапéзы.
В урочный
час Виринея с приспешницами ужину собрала, и Манефа сама сидеть за трапезой пожелала… Когда яства были расставлены, все расселись по местам, а чередная канонница подошла к игуменье за благословением начать от Пролога чтение, Василий Борисыч сказал Манефе...
— Ин вот что сделаем, — сказала Манефа, — отпишу я Петру Спиридонычу, оставил бы он тебя
в скитах до конца собраний и ответил бы мне беспременно с первой же почтой… Каков ответ получим, таково и сотворим. Велит ехать —
часу не задержу, остаться велит — оставайся… Ладно ли так-то будет?
Еще с той поры, как только стал входить
в возраст, любил он тешить себя игрой мыслей, по целым, бывало,
часам задумывался над вещами несбыточными, над делами несодеянными.
Недели полторы после Настиных похорон приехал к Патапу Максимычу из Городца удельный крестьянин Григорий Филиппов. Запершись
в задней горнице, добрый
час толковал с ним горемычный тысячник. Кончив разговоры, повел он приезжего по токарням, по красильням, по всему своему заведению.
Но, заметя
в Алексее новичка, одни несли ему всякий вздор, какой только лез
в их похмельную голову, другие звали
в кабак, поздравить с приездом, третьи ни с того ни с сего до упаду хохотали над неловким деревенским парнем, угощая его доморощенными шутками, не всегда безобидными, которыми под веселый
час да на людях любит русский человек угостить новичка.
Чтобы послушать его, нередко
в ту гостиницу езжали такого даже сорта люди, что высидеть час-другой середь черного народу считают за Бог знать какое бесчестье.
Лишь за три
часа до полуночи спряталось солнышко
в черной полосе темного леса. Вплоть до полунóчи и зá полночь светлынь на небе стояла — то белою ночью заря с зарей сходились. Трифон Лохматый с Феклой Абрамовной чем Бог послал потрапезовали, но только вдвоем, ровно новобрачные: сыновья
в людях, дочери по грибы ушли, с полдён
в лесу застряли.
— Да через неделю беспременно надо на пароход поспеть. К тому времени с Низу он выбежит: приму кладь, да тем же
часом в Рыбную.
Поднявшись с постели только ко второму уповодку [
В деревнях простой народ
часов не знает, считает время по «поводкам».
За Волгой и вообще
в лесах на севере завтракают с восходом солнца, обедают
в девять
часов утра,
в полдень полудничают,
в три или четыре
часа бывает паужена, на закате солнца ужин.], Карп Алексеич Морковкин,
в бухарском стеганом и густо засаленном халате, доканчивал
в своей горнице другой самовар, нимало не заботясь, что
в приказе с раннего утра ждет его до десятка крестьян.
Настал
час воли писаря, допустили Алексея
в присутствие. Перед тем как позвать его, Морковкин встал с кресел и, оборотясь спиной к дверям, стал читать предписания удельного начальства,
в рамках за стеклом по стенам развешанные. Не оглядываясь на Алексея, писарь сердито спросил...
— Знаю, парень, знаю… Патап Максимыч все до тонкости мне рассказывал, — молвил Михайло Васильич. — А ты умно тогда сделал, что оглобли-то поворотил. Не ровен
час, голубчик, попал бы
в скит, и тебе бы тогда, пожалуй, да и нам с тобой на калачи досталось… Ты смотри про это дело никому не сказывай… Покаместь суд не кончился, нишкни да помалкивай.
— Да мне долго ждать никак невозможно, ваше степенство, на той неделе надо беспременно на пароходе
в Рыбинск бежать… К сроку не поспею — места лишиться могу… Явите божескую милость, ваше степенство, прикажите выдать удостоверение, я бы тем же
часом в город за пачпортом… — с низкими поклонами просил Алексей Михайлу Васильича.
Часа через два по возвращении Василья Борисыча из лесу с Устиньей
в передних горницах Патапа Максимыча гости за чаем сидели.
Я так и присел, ну, думаю, приспел
час воли Божией — сейчас музыку на ноги да
в Москву…