Неточные совпадения
В избах у красного
угла толпились ребятишки.
— Эх вы, умные головы, — крикнула она, вслушавшись
в мирские речи, — толкуют, что воду толкут, а догадаться не могут. Кто что ни скажет, не под тот
угол клин забивает… Слушать даже тошно.
Бросилась
в передний
угол именинница и начала класть земные поклоны. Помолившись, кинулась она мужу
в ноги.
Глаза — ровно те незабудки, что рассеяны по чарусе, длинные пушистые ресницы, тонкие, как
уголь, черные брови… только губы бледноваты, и ни
в лице, ни
в полной, наливной груди, ни во всем стройном теле нет ни кровинки.
В переднем
углу, возле нар, стол для обеда, возле него переметная скамья [Переметная скамья — не прикрепленная к стене, та, что сбоку приставляется к столу во время обеда.] и несколько стульев, то есть деревянных обрубков.
В другом
углу очаг с подвешенными над ним котелками для варева.
Дядя Онуфрий меж тем оделся как следует, умылся, то есть размазал водой по лицу копоть, торопливо помолился перед медным образком, поставленным
в переднем
углу, и подбросил
в тепленку еще немного сухого корневища [Часть дерева между корнем и стволом или комлем.].
Родитель мой на заводе
в засыпках [Засыпкой на горных заводах зовется рабочий, что
в доменную печь «товар» (
уголь, флюс, руду и толченый доменный сок) засыпает.] жил, так мне гордиться чем стать?» Дивовались Сергею Андреичу, за
углом подсмеивались,
в глаза никогда…
В переднем
углу каждой горницы поставлена была деревянная божница с иконами и лампадами, под нею висела шелковая пелена с крестами из позумента.
В переднем
углу келарни, под киотом с иконами, лежало несколько книг
в старых черных переплетах, стояли кацея и ладанница [Кандия — медная чашка, служащая
в монастырских трапезах колокольчиком.
То
в стряпущую заглянет, хорошо ль куличи пекутся, то
в моленной надо посмотреть, как Евпраксеюшка с Парашей лампады да иконы чистят, крепко ль вставляют
в подсвечники ослопные свечи и достаточно ль чистых горшков для горячих
углей и росного ладана они приготовили…
Гляди, Прасковья, — мыло-то
в левый
угол кладу, не запамятуй, тут яичное с духами — умываться, тут белое —
в баню ходить, а
в красненьком ларчике московское — свези от меня Марье Гавриловне…
В переднем
углу,
в божнице из простого дерева, с алой бархатной пеленой, стояло несколько древних икон высоких писем, а
в самой середине образ Корсунской Богородицы старого новгородского пошиба
в густо позолоченной ризе сканного дела.
В красном
углу под святыми и по двум сторонам стола полавошники были кармазинные [Кармазинный цвет — ярко-алый.], остальные василькового цвета.
В одном
углу сидела убитая горем, потерявшая сознанье Аксинья Захаровна, возле нее Настина крестная, знаменитая повариха Никитишна.
В заднем
углу стон раздался. Оглянулся Патап Максимыч — а там с лестовкой
в руках стоит на молитве Микешка Волк. Слезы ручьями текут по багровому лицу его. С того дня как заболела Настя, перестал он пить и, забившись
в уголок моленной, почти не выходил из нее.
Вечор поглядела я у тебя —
в часовне-то
в заднем
углу паутина космами висит, — чтоб сегодня же ее не было.
— Ерихоны, дуй вас горой!.. Перекосило б вас с
угла на
угол, — бранился дядя Елистрат, кладя
в карманы оставшиеся куски белого и пеклеванного хлеба и пару соленых огурцов… — Ну, земляк, — обратился он к Алексею, потягиваясь и распуская опояску, — за хлеб, за соль, за щи спляшем, за пироги песенку споем!.. Пора, значит, всхрапнуть маленько. Стало брюхо что гора, дай Бог добресть до двора.
— А у Ильи пророка. Вон
в полугоре-то церковь видишь: золочена глава, — говорил Сергей Андреич, указывая рукой на старинную одноглавую церковь. — Поднимись
в гору-то, спроси дом Колышкина — всякий укажет. На правой стороне, каменный двухэтажный… На
углу.
Пароходы меж тем один за другим причаливали. Других на это утро не ждали… Но вот вдали за широкой песчаной отмелью, из-за
угла выдавшейся
в реку и стоящей красно-бурой стеною горы, задымился еще пароход. Алексеевы соседи тотчас на него взáрились.
И на супрядках место ему не у го́лбца, где деревенски ребята стоят, а место поповское —
в переднем, почетном
углу под иконами.
Ранним утром, еще летнее солнце
в полдерево стояло, все пошли-поехали на кладбище. А там Настина могилка свежим изумрудным дерном покрыта и цветики на ней алеют. А кругом земля выровнена, утоптана, белоснежным речным песком усыпана. Первыми на кладбище пришли Матренушка с канонницей Евпраксеей, принесли они кутью, кацею с горячими
углями да восковые свечи.
Пол-от
в избе земляной, стены да потолок что твой
уголь.
Не по-старому жить приходится, не
в кубышку деньги копить да зарывать ее
в подполье либо под
углом избы…
— Хоть мы с тобой век бранимся, а
угол тебе у брата всегда готов, — сказал Патап Максимыч. — Бери заднюю, и моленная
в твоей, значит, будет власти, поколь особого дома на задах тебе не поставлю. Егозу свою привози, Фленушку-то… Еще кого знаешь, человек с пяток прихвати. Авось сыты будете.
Красён, что каленый
уголь, не меньше доброго гуся величиной; тихо колыхаясь, плыл он по воздусям и над самой трубой Егорихиной кельи рассыпался кровяными мелкими искрами…» Кривая мать Измарагда, из обители Глафириных, однажды зашедшая со своими белицами к Манефиным на беседу, с клятвой уверяла, что раз подстерегла Егориху, как она
в горшке ненастье стряпала…
Усадила Юдифа Василья Борисыча
в почетный
угол, угощает его и чаем и сластями, заводит с ним речи про австрийских архиереев.
Скромно вышла Фленушка из Манефиной кельи, степенно прошла по сенным переходам. Но только что завернула за
угол, как припустит что есть мочи и лётом влетела
в свою горницу. Там у окна, пригорюнясь, сидела Марья головщица.
Ловко размахивал он косою, гораздо ловчее, чем работавший
в другом
углу кладбища Груздок.
И вдруг видит: из-за
угла выходят на улицу две женщины, обе
в черных сарафанах, обе крыты большими черными платками
в роспуск… «Батюшки светы! Мать Манефа с Аркадией».
Взобравшись узенькою деревянною лестницею наверх, в широкие сени, он встретил отворявшуюся со скрипом дверь и толстую старуху в пестрых ситцах, проговорившую: «Сюда пожалуйте!» В комнате попались всё старые приятели, попадающиеся всякому в небольших деревянных трактирах, каких немало выстроено по дорогам, а именно: заиндевевший самовар, выскобленные гладко сосновые стены, трехугольный шкаф с чайниками и чашками
в углу, фарфоровые вызолоченные яички пред образами, висевшие на голубых и красных ленточках, окотившаяся недавно кошка, зеркало, показывавшее вместо двух четыре глаза, а вместо лица какую-то лепешку; наконец натыканные пучками душистые травы и гвоздики у образов, высохшие до такой степени, что желавший понюхать их только чихал и больше ничего.
Девочка говорила не умолкая; кое-как можно было угадать из всех этих рассказов, что это нелюбимый ребенок, которого мать, какая-нибудь вечно пьяная кухарка, вероятно из здешней же гостиницы, заколотила и запугала; что девочка разбила мамашину чашку и что до того испугалась, что сбежала еще с вечера; долго, вероятно, скрывалась где-нибудь на дворе, под дождем, наконец пробралась сюда, спряталась за шкафом и просидела здесь
в углу всю ночь, плача, дрожа от сырости, от темноты и от страха, что ее теперь больно за все это прибьют.
Неточные совпадения
Дай оглянусь. Простите ж, сени, // Где дни мои текли
в глуши, // Исполнены страстей и лени // И снов задумчивой души. // А ты, младое вдохновенье, // Волнуй мое воображенье, // Дремоту сердца оживляй, //
В мой
угол чаще прилетай, // Не дай остыть душе поэта, // Ожесточиться, очерстветь // И наконец окаменеть //
В мертвящем упоенье света, //
В сем омуте, где с вами я // Купаюсь, милые друзья!
Да, может быть, боязни тайной, // Чтоб муж иль свет не угадал // Проказы, слабости случайной… // Всего, что мой Онегин знал… // Надежды нет! Он уезжает, // Свое безумство проклинает — // И,
в нем глубоко погружен, // От света вновь отрекся он. // И
в молчаливом кабинете // Ему припомнилась пора, // Когда жестокая хандра // За ним гналася
в шумном свете, // Поймала, за ворот взяла // И
в темный
угол заперла.
Огонь потух; едва золою // Подернут
уголь золотой; // Едва заметною струею // Виется пар, и теплотой // Камин чуть дышит. Дым из трубок //
В трубу уходит. Светлый кубок // Еще шипит среди стола. // Вечерняя находит мгла… // (Люблю я дружеские враки // И дружеский бокал вина // Порою той, что названа // Пора меж волка и собаки, // А почему, не вижу я.) // Теперь беседуют друзья:
У всякого есть свой задор: у одного задор обратился на борзых собак; другому кажется, что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие места
в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть одним вершком повыше той, которая ему назначена; пятый, с желанием более ограниченным, спит и грезит о том, как бы пройтиться на гулянье с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и даже незнакомым; шестой уже одарен такою рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить
угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда как рука седьмого так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков, — словом, у всякого есть свое, но у Манилова ничего не было.
Какое ни придумай имя, уж непременно найдется
в каком-нибудь
углу нашего государства, благо велико, кто-нибудь, носящий его, и непременно рассердится не на живот, а на смерть, станет говорить, что автор нарочно приезжал секретно, с тем чтобы выведать все, что он такое сам, и
в каком тулупчике ходит, и к какой Аграфене Ивановне наведывается, и что любит покушать.