Неточные совпадения
В лесистом Верховом Заволжье деревни малые, зато частые, одна от другой на версту, на две. Земля холодна, неродима, своего хлеба мужику разве до Масленой хватит, и то
в урожайный год! Как ни бейся на надельной полосе, сколько страды над ней ни принимай, круглый год трудовым хлебом
себя не прокормишь. Такова сторона!
Плохо про них знают по дальним местам потому, что заволжанин про
себя не кричит, а если деньжонок малу толику скопит, не
в банк кладет ее, не
в акции, а
в родительску кубышку, да
в подполье и зароет.
На таких-то речках и настроили заволжские мужики токарен: поставит у воды избенку венцов
в пять,
в шесть, запрудит речонку, водоливное колесо приладит, привод веревочный пристегнет, и вертит
себе такая меленка три-четыре токарных станка зараз.
Те: «Куда, да зачем, да постой»; а он ломит
себе, да прямо
в гостиный двор.
Вечер крещенского сочельника ясный был и морозный. За околицей Осиповки молодые бабы и девки сбирали
в кринки чистый «крещенский снежок» холсты белить да от сорока недугов лечить. Поглядывая на ярко блиставшие звезды, молодицы заключали, что новый год белых ярок породит, а девушки меж
себя толковали: «Звезды к гороху горят да к ягодам; вдоволь уродится, то-то загуляем
в лесах да
в горохах!»
Но, веря своей примете, мужики не доверяли бабьим обрядам и, ворча
себе под нос, копались средь дворов
в навозе, глядя, не осталось ли там огня после того, как с вечера старухи пуки лучины тут жгли, чтоб на том свете родителям было теплее.
Притаив дыханье, глаз не спускали они с чашки, наполненной водою и поставленной у божницы: как наступит Христово крещенье, сама
собой вода колыхнется и небо растворится; глянь
в раскрытое на един миг небо и помолись Богу: чего у него ни попросишь, все даст.
Чапурин на большие праздники пускал
себе в моленну и посторонних.
— Из Москвы купчик наезжал, матушки Таисе́и сродственник; деньги
в раздачу привозил, развеселый такой. Больно его честили; келейница матушки Таисеи — помнишь Варварушку из Кинешмы? — совсем с ума сошла по нем; как уехал, так
в прорубь кинуться хотела, руки на
себя наложить. Еще Александр Михайлыч бывал, станового письмоводитель, — этот по-прежнему больше все с Серафимушкой; матушка Таисея грозит уж ее из обители погнать.
«Ну-ка, Данило Тихоныч, погляди на мое житье-бытье, — продолжал раздумывать сам с
собой Патап Максимыч. — Спознай мою силу над «моими» деревнями и не моги забирать
себе в голову, что честь мне великую делаешь, сватая за сына Настю. Нет, сватушка дорогой, сами не хуже кого другого, даром что не пишемся почетными гражданами и купцами первой гильдии, а только государственными крестьянами».
— Осень — осенью, Троица — Троицей, а теперь само по
себе… Не
в счет, не
в уряд… Сказано: хочу, и делу конец — толковать попусту нечего, — прибавил он, возвыся несколько голос.
В самый тот же день, как у Чапуриных брагу заварили,
в деревне Ежове, что стоит на речке Шишинке,
в полутора верстах от Осиповки, собрались мужики у клетей на улице и толковали меж
собой про столы чапуринские.
Хозяин, желающий какое-нибудь дело справить разом
в один день, созывает к
себе соседей на работу и ставит за нее сытный обед с пивом и вином.
— Какие речи ты от Настасьи Патаповны мне переносила?.. Какие слова говорила?.. Зачем же было душу мою мутить? Теперь не знаю, что и делать с
собой — хоть камень на шею да
в воду.
— То-то же. Ступай теперь. Выкинь печаль из головы, не томи понапрасну
себя, а девицу красну
в пущу тоску не вгоняй.
Из пустыни старец
В царский дом приходит,
Он принес с
собою,
Он принес с
собоюПрекрасный камень,
Толь прекрасный, прелюбезный,
Предрагий.
— Не о чем ей убиваться-то, мамынька, — молвила Параша. — Что
в самом деле дурь-то на
себя накидывает?.. Как бы мне тятя привез жениха, я бы, кажись, за околицу навстречу к нему…
— Сначала речь про кельи поведи, не заметил бы, что мысли меняешь. Не то твоим словам веры не будет, — говорила Фленушка. — Скажи: если, мол, ты меня
в обитель не пустишь, я, мол,
себя не пожалею: либо руки на
себя наложу, либо какого ни на есть парня возьму
в полюбовники да «уходом» за него и уйду… Увидишь, какой тихонький после твоих речей будет… Только ты скрепи
себя, что б он ни делал. Неровно и ударит: не робей, смело говори да строго, свысока.
— Видела. И он тем же женихом беспокоится, — сказала Фленушка. — Как хочешь, Настенька, а вам надо беспременно повидаться, обо всем промеж
себя переговорить. Да я сведу вас. Аксинья-то Захаровна велела мне
в твою светелку перебраться.
—
В скит уйду, черну рясу надену, — сказала Настя. — А возьмешь из обители, — потеряю
себя.
— Руки наложу на
себя: камень на шею да
в воду, — сверкая очами, молвила Настя. — А не то еще хуже наделаю! Замуж «уходом» уйду!.. За первого парня, что на глаза подвернется, будь он хоть барский!.. Погоней отобьешь — гулять зачну.
Заметив, что Алексей Лохматый мало что точит посуду, как никому другому не выточить, но и
в сортировке толк знает, Патап Максимыч позвал его к
себе на подмогу и очень доволен остался работой его.
Прежде ночь переночевать места не было, а теперь, что называется, не грело, не горело, а вдруг осветило: все
в родню лезут, на житье к
себе манят.
Поставила Никитишна домик о край деревни, обзавелась хозяйством, отыскала где-то троюродную племянницу, взяла ее вместо дочери, вспоила, вскормила, замуж выдала, зятя
в дом приняла и живет теперь
себе, не налюбуется на маленьких внучат, привязанных к бабушке больше, чем к родной матери.
Я опять за Настасью, хотелось допытаться, с чего она постриг
в голову
себе забрала…
Алексей долго ждать
себя не заставил. Только зашабашили работники, он сказал, что ему, по хозяйскому приказу, надо пересмотреть остальные короба с посудой и засветло отослать их на пристань, и отправился
в подклет. Фленушка его караулила и дала знать Насте. Настя спустилась
в подклет.
Крепко сжимал Алексей
в объятиях девушку. Настя как-то странно смеялась, а у самой слезы выступали на томных глазах.
В сладкой сердечной истоме она едва
себя помнила. Алексей шептал свои мольбы, склоняясь к ней…
— Да не суетись ты, Аксиньюшка, — отвечала ей Никитишна. — Ведь только так, даром толчешься, сидела бы
себе в спокое. И без тебя все украсим как следует.
— Уху сварю, — отвечала Никитишна. — Хороших стерлядок добыл Патап Максимыч, живы еще и теперь, у меня
в лохани полощутся. После ухи кулебяку подам, потом лося, что из Ключова с
собой привезла, осетра разварим, рябков
в соусе сготовим, жареных индюшек, а после всего сладкий пирог с вареньем.
У Насти от сердца отлегло. Сперва думала она, не узнала ль чего крестнинькая. Меж девками за Волгой, особенно
в скитах, ходят толки, что иные старушки по каким-то приметам узнают, сохранила
себя девушка аль потеряла. Когда Никитишна, пристально глядя
в лицо крестнице, настойчиво спрашивала, что с ней поделалось, пришло Насте на ум, не умеет ли и Никитишна девушек отгадывать. Оттого и смутилась. Но, услыхав, что крестная речь завела о другом, тотчас оправилась.
Всегда спокойная, никогда ничем не возмутимая, красным солнцем сияла она
в мужнином доме, и куда вчуже ни показывалась, везде ей были рады, как светлому гостю небесному, куда ни войдет, всюду несет с
собою мир, лад, согласье и веселье.
С громким смехом Настя с Парашей прыснули вон из горницы и побежали играть
в огород, клича с
собой Груню, но Груня не пошла с ними…
— Бог простит, Бог благословит, — сказала, кланяясь
в пояс, Манефа, потом поликовалась [У старообрядцев монахи и монахини, иногда даже христосуясь на Пасхе, не целуются ни между
собой, ни с посторонними. Монахи с мужчинами, монахини с женщинами только «ликуются», то есть щеками прикладываются к щекам другого. Монахам также строго запрещено «ликоваться» с мальчиками и с молодыми людьми, у которых еще ус не пробился.] с Аграфеной Петровной и низко поклонилась Ивану Григорьичу.
— Работники-то ноне подшиблись, — заметил Иван Григорьич. — Лежебоки стали. Им бы все как-нибудь деньги за даровщину получить, только у них и на уме… Вот хоть у меня по валеному делу — бьюсь с ними, куманек, бьюся —
в ус
себе не дуют. Вольный стал народ, самый вольный! Обленился, прежнего раденья совсем не видать.
— Я решил, чтобы как покойник Савельич был у нас, таким был бы и Алексей, — продолжал Патап Максимыч. — Будет
в семье как свой человек, и обедать с нами и все… Без того по нашим делам невозможно… Слушаться не станут работники, бояться не будут, коль приказчика к
себе не приблизишь. Это они чувствуют… Матренушка! — крикнул он, маленько подумав, работницу, что возилась около посуды
в большой горенке.
Как решил я родное Заволжье покинуть, сам с
собой тогда рассуждал: «Куда ж мне теперь, безродному, приклонить бедную голову, где сыскать душевного мира и тишины, где найти успокоение помыслов и забвение всего, что было со мной?..» Решил
в монастырь идти, да подальше, как можно подальше от здешних мест.
Два дня и две ночи игумен Аркадий тайные речи вел с ними, на третий всех молодых трудников призвал
в келью к
себе.
Думаю
себе: «Пускай мне хоть голову снимут, а уйду же я от тех опонцев
в Российское царство».
На четвертом году хозяин, у которого я проживал
в батраках, стал меня с
собой брать на рыбную ловлю.
Не верили они, чтоб
в иноземной одежде,
в клубах, театрах, маскарадах много было греха, и Михайло Данилыч не раз, сидя
в особой комнате Новотроицкого с сигарой
в зубах, за стаканом шампанского, от души хохотал с подобными
себе над увещаньями и проклятьями рогожского попа Ивана Матвеича,
в новых обычаях видевшего конечную погибель старообрядства.
Алексей проснулся из забытья. Все время сидел он, опустя глаза
в землю и не слыша, что вокруг его говорится… Золото, только золото на уме у него… Услышав хозяйское слово и увидя Никифора, встал. «Волк» повернул назад и, как ни
в чем не бывало, с тяжелым вздохом уселся у печки, возле выхода
в боковушку. И как же ругался он сам про
себя.
И раскатился старый Снежков громким хохотом. Но, кроме сына, никто не улыбнулся ни на речи, ни на хохот его. Все молча сидели, Аграфена Петровна особенно строго поглядела на рассказчика, но он не смотрел
в ее сторону. Стуколова так и подергивало; едва мог
себя сдерживать. Аксинья Захаровна про
себя какую-то молитву читала.
— Так-то оно так, Данило Тихоныч, — отвечал Патап Максимыч. — Только я, признаться сказать, не пойму что-то ваших речей… Не могу я вдомек
себе взять, что такое вы похваляете… Неужели везде наши христиане по городам стали так жить?..
В Казани, к примеру сказать, аль у вас
в Самаре?
И вот уж строит он
в Питере каменный дом, да такой, что пеший ли, конный ли только что с ним поверстаются, так ахают с дива: «Эк, мол, какие палаты сгромоздил
себе Патап Максимыч, Чапурин сын!..» «Нечего делать,
в гильдию записаться надо, потому что тогда заграничный торг заведем, свои конторы будем иметь!..
Нет, сударь Михайло Данилыч, ищи
себе невесту
в ином месте, а у нас про тебя готовых нет…
Смущенная внезапным появлением Якима Прохорыча, Манефа не могла выдержать его присутствия и ушла с Фленушкой к
себе в заднюю.
Не сказала Матрена Максимовна про любовь свою отцу с матерью, не ронила словечка ни родной сестре, ни подруженькам: все затаила
в самой
себе и по-прежнему выступала гордой, спесивою.
— Не по
себе Яким дерево клонит, — отвечал сватам Чапурин. — Бог даст, сыщем зятя почище его. Наш товар вам не к руке,
в ином месте поищите.
В тот же день Салоникея, идучи от вечерни, увидала на часовенном дворе знакомую молодицу. Зазвала ее к
себе, чайком попотчевала, водочкой, пряничками, а потом и стала ей говорить...
Хорошо обительской матушке-келейнице держать при
себе богатенькую молоденькую родственницу. Как сыр
в масле катайся! Всего вдоволь от благостыни родительской, а
в обители почет большой. Матушки-келейницы пользуются всяким случаем, чтобы уговорить молоденькую девушку на безысходное житье
в скиту.