Неточные совпадения
Бросила горшки свои Фекла; села на лавку и, ухватясь руками за колена, вся вытянулась вперед, зорко глядя на сыновей. И вдруг стала такая бледная, что краше во гроб кладут. Чужим теплом Трифоновы дети не грелись, чужого куска не едали, родительского дома отродясь не покидали. И никогда у отца с матерью на
мысли того не бывало, чтобы когда-нибудь их сыновьям довелось на чужой стороне хлеб добывать. Горько бедной Фекле. Глядела, глядела старуха на своих соколиков и заревела
в источный голос.
Возвращаясь
в Поромово, не о том думал Алексей, как обрадует отца с матерью, принеся нежданные деньги и сказав про обещанье Чапурина дать взаймы рублев триста на разживу, не о том
мыслил, что завтра придется ему прощаться с домом родительским. Настя мерещилась. Одно он думал, одно передумывал, шагая крупными шагами по узенькой снежной дорожке: «Зародилась же на свете такая красота!»
— Твои дела, спа́сенница?.. Твои дела?.. Ты ей
в голову такие
мысли набила?
Баба дело решила, да так метко, будто у Чапурина
в голове сидела и
мысли его читала.
— Сначала речь про кельи поведи, не заметил бы, что
мысли меняешь. Не то твоим словам веры не будет, — говорила Фленушка. — Скажи: если, мол, ты меня
в обитель не пустишь, я, мол, себя не пожалею: либо руки на себя наложу, либо какого ни на есть парня возьму
в полюбовники да «уходом» за него и уйду… Увидишь, какой тихонький после твоих речей будет… Только ты скрепи себя, что б он ни делал. Неровно и ударит: не робей, смело говори да строго, свысока.
— Нет, Фленушка, совсем истосковалась я, — сказала Настя. — Что ни день, то хуже да хуже мне.
Мысли даже
в голове мешаются. Хочу о том, о другом пораздумать; задумаю, ум ровно туманом так и застелет.
Кочуев, которому принадлежит первая
мысль об устроении Белокриницкой иерархии, вместе с братьями Жировыми, купцом Заказновым и племянником своим Александром Кочуевым искали золото
в Калужской губернии.
— Да отвяжись ты совсем, — с нетерпением крикнул Патап Максимыч, — ну, пущай его
в подклете обедает!.. Ты этого парня понять не можешь. Другого такого не сыщешь… Можешь ли ты знать, какие я насчет его
мысли имею?
У Патапа Максимыча
в самом деле новые
мысли в голове забродили. Когда он ходил взад и вперед по горницам, гадая про будущие миллионы, приходило ему и то
в голову, как дочерей устроить. «Не Снежковым чета женихи найдутся, — тогда думал он, — а все ж не выдам Настасью за такого шута, как Михайло Данилыч… Надо мне людей богобоязненных, благочестивых, не скоморохов, что теперь по купечеству пошли. Тогда можно и небогатого
в зятья принять, богатства на всех хватит».
— Так… — промычал Макар Тихоныч. — Много хорошего про Залетова я наслышан, — продолжал он, помолчав и поглядывая искоса на сына. — С кем
в городе ни заговоришь, опричь доброго слова ничего об нем не слыхать… Вот что: у Макарья мы повидаемся, и коли твой Залетов по
мысли придется мне, так и быть, благословлю — бери хозяйку… Девка, сказывают, по всем статьям хороша… Почитала бы только меня да из моей воли не выходила, а про другое что, как сами знаете.
Но хмель со сном прошел, а блажь из головы Макара Тихоныча не вылезла, шальная
мысль, засев
в голову пьяного самодура, ровно клином забита была… «А дай-ка распотешу всех, — думал, проснувшись и потягиваясь на одинокой постели, Макар Тихоныч, — сам-ка женюсь
в самом деле на Марье.
И, придя
в келью, Манефа заперлась и стала на молитву… Но ум двоится, и не может она выжить из
мыслей как из мертвых восставшего паломника.
Попугать отца только вздумала, иночеством ему пригрозила, а он на меня как напустится: «Это, говорит, ты ей такие
мысли в уши напела, это, говорит, твое дело…» И уж шумел, так шумел, Марья Гавриловна, что хоть из дому вон беги…
И от одной
мысли о новой зазнобе у Насти
в глазах туманится, сверкают глаза зловещим блеском, а сердце ровно кипятком обливается…
И много и долго размышляла Настя про злую судьбу свою, про свою долю несчастную. Стоит
в молельной, перебирает рукой шитую бисером и золотом лестовку, а сама все про беду свою думает, все враг Алешка на ум лезет. Гонит Настя прочь докучные
мысли про лиходея, не хочет вспоминать про губителя, а он тут как тут…
Жить
в добре да
в красне и во снях хорошо: тешат Алексея золотые грезы, сладко бьется его сердце при виде длинного роя светлых призраков, обступающих его со всех сторон, и вдруг неотвязная
мысль о Чапурине, о погибели…
Как
в забытьи каком стоит Настя у растворенного окна.
Мысли путаются, голова кружится. «Господи! — думает. — Скорей бы вырваться отсюда… Здесь как
в могиле!»
— С великим моим удовольствием, — ответил Василий Борисыч. Черненькие глазки его так и заискрились при
мысли, что середь пригоженьких да молоденьких он не одну неделю как сыр
в масле будет кататься. «Подольше бы только старицы-то соборовали», — думал он сам про себя.
Девка — чужая добыча: не я, так другой бы…» Но, как ни утешал себя Алексей, все-таки страхом подергивало его сердце при
мысли: «А как Настасья да расскажет отцу с матерью?..» Вспоминались ему тревожные сны: страшный образ гневного Патапа Максимыча с засученными рукавами и тяжелой дубиной
в руках, вспоминались и грозные речи его: «Жилы вытяну, ремней из спины накрою!..» Жмурит глаза Алексей, и мерещится ему сверкающий нож
в руках Патапа, слышится вой ватаги работников, ринувшихся по приказу хозяина…
Часа три пролежала Марья Гавриловна. Роями думы носятся
в ее голове. Про Евграфа вспоминала, но
мысль своевольная на Алексея как-то сворачивала.
Жалко ему стало ту, за которую так недавно с радостью сложил бы голову… Мутится
в уме, двоятся
мысли… То покойница вспоминается, то Марья Гавриловна на память идет.
И Пантелей и Никитишна обошлись с Алексеем ласково, ничего не намекнули… Значит, про него во время Настиной болезни особых речей ведено не было… По всему видно, что Настя тайну свою
в могилу снесла… Такими
мыслями бодрил себя Алексей, идя на зов Патапа Максимыча. А сердце все-таки тревогой замирало.
— А перед ней-то, перед голубушкой-то моей, нешто не грешен? — отирая слезы, сказал Патап Максимыч. — А у меня, у старого дурака, еще на
мыслях было
в зятья тебя взять, выдать ее за тебя… А ты позором накрыл ее… Да что лежать-то? Встань.
«А где стол стоит, тут померла она, — думалось ему, — тут-то
в последний час свой молила она за меня». И умилилось сердце его, а на глазах слеза жалости выступила… Добрая
мысль его осенила — вздумалось ему на том месте положить семипоклонный начал за упокой Насти.
Еще с той поры, как только стал входить
в возраст, любил он тешить себя игрой
мыслей, по целым, бывало, часам задумывался над вещами несбыточными, над делами несодеянными.
Рад бы радешенек из
мыслей вон его, да крепко засел
в голове — ничем оттуда его не выбьешь, не выживешь…
А ты вздоров-то да пустых
мыслей в голову не забирай, несодеянными думами ума не разблажай, веди дело толком…
Путаются у Алексея
мысли, ровно
в огневице лежит… И Настина внезапная смерть, и предсмертные мольбы ее о своем погубителе, и милости оскорбленного Патапа Максимыча, и коварство лукавой Марьи Гавриловны, что не хотела ему про место сказать, и поверивший обманным речам отец, и темная неизвестность будущего — все это вереницей одно за другим проносится
в распаленной голове Алексея и нестерпимыми муками, как тяжелыми камнями, гнетет встревоженную душу его…
Покои двухсаженной вышины, оклеенные пестрыми, хоть и сильно загрязненными обоями, бронзовые люстры с подвесными хрусталями, зеркала хоть и тускловатые, но возвышавшиеся чуть не до потолка, триповые, хоть и закопченные занавеси на окнах, золоченые карнизы, расписной потолок — все это непривычному Алексею казалось такою роскошью, таким богатством, что
в его голове тотчас же сверкнула
мысль: «Эх, поладить бы мне тогда с покойницей Настей, повести бы дело не как у нас с нею сталось,
в таких бы точно хоромах я жил…» Все дивом казалось Алексею: и огромный буфетный шкап у входа, со множеством полок, уставленных бутылками и хрустальными графинами с разноцветными водками, и блестящие медные тазы по сажени
в поперечнике, наполненные кусками льду и трепетавшими еще стерлядями, и множество столиков, покрытых грязноватыми и вечно мокрыми салфетками, вкруг которых чинно восседали за чаем степенные «гости», одетые наполовину
в сюртуки, наполовину
в разные сибирки, кафтанчики, чупаны и поддевки.
Так порешил Алексей: «
В Комаров не ездить, Марью Гавриловну из
мыслей вон…» Ну ее! Пропадай она со всем лукавством своим.
«Теперь все дело как на ладони, — думал он, крупными шагами идя вдоль набережной. — Тешилась, значит, ведьма треклятая, одурачить меня думала… Коли б
в самом деле на
мыслях у нее
в те поры про меня было, не стала бы у брата места сулить, сказала бы, что сама задумала пароход покупать… А я-то, дурак, ровно ошалел тогда!.. Вся теперь надежда на Сергея Андреича».
— У него все возможно. Таков уж норов у крестного, — сказал Сергей Андреич. — Что
в голову залезло, клином не выбьешь… Конечно, по достаткам его, особенно же теперь, когда одна дочь осталась, любой первостатейный готов за сына ее посватать, да крестному это все наплевать. Забрело на
мысли — шабаш. Право, не
в зятья ли он тебя прочит? — прибавил Колышкин с радушным смехом, хлопнув рукой по плечу Алексея.
Зачал и Карп Алексеич на Параньку глаза распущать, одинокому человеку ласковое девичье слово всегда душу воротит вверх дном. Но жениться на Параньке и на
мысли ему не вспадало… То на уме Карп Алексеич держал: «Сплету лапоть без кочедыка, возьму девку без попа,
в жены не годится —
в кумушки бредет». И повел свое дело.
Слушай… а ты слушай же!.. — обрадовавшись блеснувшей
в уме его
мысли, сказал он, наклоняясь к Устинье и боязливо поглядывая на окошки.
А у меня никогда и на
мыслях не было, чтоб
в иночестве жизнь провождать…
По целым часам безмолвно, недвижно стоит у окна Марья Гавриловна, вперив грустные очи
в заречную даль… Ничего тогда не слышит она, ничего не понимает, что ей говорят, нередко на темных ресницах искрятся тайные, тихие слезы… О чем же те думы, о чем же те слезы?.. Жалеет ли она покинутую пристань, тоскует ли по матерям Каменного Вражка, или мутится душа ее черными думами при
мысли, что ожидает ее
в безвестном будущем?.. Нет…
А ведуны да знахарки об иных травах
мыслят: им бы сыскать радужный, златоогненный цвет перелет-травы, что светлым мотыльком порхает по лесу
в Иванову ночь; им бы выкопать корень ревеньки, что стонет и ревет на купальской заре, им бы через серебряную гривну сорвать чудный цвет архилина да набрать тирлич-травы, той самой, что ведьмы рвут
в Иванову ночь на Лысой горе; им бы добыть спрыг-траву да огненного цвета папоротника [Череда — Bidena tripartita.
И ни словечка ни с кем не вымолвил он на обратном пути
в Комаров. Когда расселись по повозкам, мать Аркадия вздумала было завести с ним разговор про Китежского «Летописца», но Василий Борисыч сказал, что он обдумывает, как и что ему
в Петров день на собранье говорить… Замолчала Аркадия, не взглядывала даже на спутника. «Пусть его, батюшка, думает, пусть его сбирается с
мыслями всеобщего ради умирения древлеправославных христиан!..»
Вспыхнула Параша, зарделась как маков цвет. Вспало ей на
мысли, что Устинья от кого-нибудь выведала про ночное гулянье
в Улангере и о нем грозится рассказать Аксинье Захаровне. «Что будет тогда? — думает Параша
в сильной тревоге. — Пропадать моей головушке! Хоть заживо
в гроб ложись!.. Житья не будет, заколотят тятенька с мамынькой до полу́смерти».
— Что задумался? — хлопнул он по плечу Василья Борисыча. —
В каких царствах,
в каких государствах вольными
мыслями летаешь?
А была б у нас сказка теперь, а не дело, — продолжала Фленушка взволнованным голосом и отчеканивая каждое слово, — был бы мой молодец
в самом деле Иваном-царевичем, что на сивке, на бурке, на вещей каурке,
в шапке-невидимке подъехал к нам под окно, я бы сказала ему, всю бы правду свою ему выпела: «Ты не жди, Иван-царевич, от меня доброй доли, поезжай, Иван-царевич, по белому свету, поищи себе, царевич, жены по
мысли, а я для тебя не сгодилась, не такая я уродилась.
Если кто тебе по
мысли придется и вздумаешь ты за него замуж идти — не давай сначала тем
мыслям в себе укрепиться, стань на молитву и Богу усердней молись, молись со слезами, сотворил бы Господь над тобой святую волю свою.
— Слушай, — вдруг пораженная новой, не приходившей дотоле ей
мыслью, сказала Манефа. — Не хочешь ли
в мир уйти?
— Фленушка!.. Знаю, милая, знаю, сердечный друг, каково трудно
в молодые годы сердцем владеть, — с тихой грустью и глубоким вздохом сказала Манефа. — Откройся же мне, расскажи свои
мысли, поведай о думах своих. Вместе обсудим, как лучше сделать, — самой тебе легче будет, увидишь… Поведай же мне, голубка, тайные думы свои… Дорога ведь ты мне, милая моя, ненаглядная!.. Никого на свете нет к тебе ближе меня. Кому ж тебе, как не мне, довериться?
В часовне всю службу издали на нее зарился и после того не раз взглядывал на красавицу. Думал даже: «Не Фленушке чета, сортом повыше!» Но не заговори про Дуню мать Таисея, так бы это мимо
мыслей его и пролетело, но теперь вздумалось ему хорошенько рассмотреть посуленную игуменьей невесту, а если выпадет случай, так попытать у ней ума-разума да приглядеться, какова повадка у красавицы.
— Глядеть, сударь, я
в твоем разуме не глядела, — ответила мать Таисея, — а по глазам твои
мысли узнала.
Поживи-ка с мое да пожуй с мое, так и сам научишься, как человеческие
мысли на лице да
в глазах ровно по книге читать…
Замеченный Аграфеной Петровной, быстро вскочил Самоквасов с завалины и еще быстрее пошел, но не
в домик Марьи Гавриловны, где уже раздавались веселые голоса проснувшихся гостей, а за скитскую околицу. Сойдя
в Каменный Вражек, ушел он
в перелесок. Там
в тени кустов раскинулся на сочной благовонной траве и долго, глаз не сводя, смотрел на глубокое синее небо, что
в безмятежном покое лучезарным сводом высилось над землею. Его
мысли вились вокруг Фленушки да Дуни Смолокуровой.
— Ведь я же сказала тебе… Стану разве скрываться? Перед тобой раскрыта душа моя, — чистым, ясным взором глядя
в очи Аграфены Петровны, молвила Дуня. — Были на минуту пустые
мысли, да их теперь нет, и не стоит про них поминать…
Но как было угадать ему, что Фленушка нарочно взводит на себя небывальщину, заметя его под окном, с хитрою
мыслью в нем любовь остудить?