Неточные совпадения
Беглянка после мировой почасту
гостит в обители, живет там, как
в родной семье, получает от матерей вспоможение, дочерей отдает к ним же на воспитание, а если овдовеет, воротится на старое пепелище,
в старицы пострижется и станет век свой доживать
в обители.
— Справится ли она, Максимыч? — молвила Аксинья Захаровна. — Мастерица-то мастерица, да прихварывает, силы у ней против прежнего вполовину нет. Как
в последний раз
гостила у нас, повозится-повозится у печи, да и приляжет на лавочке. Скажешь: «Полно, кумушка, не утруждайся», — не слушается. Насчет стряпни с ней сладить никак невозможно: только приехала, и за стряпню, и хоть самой неможется, стряпка к печи не смей подходить.
— Коли дома есть, так и ладно. Только смотри у меня, чтобы не было
в чем недостачи. Не осрами, — сказал Патап Максимыч. — Не то, знаешь меня, —
гости со двора, а я за расправу.
На другой день после того у Чапуриных баню топили. Хоть дело было и не
в субботу, но как же приехавших из Комарова
гостей в баньке не попарить? Не по-русски будет, не по старому завету. Да и сам Патап Максимыч такой охотник был попариться, что ему хоть каждый день баню топи.
— Как отцу сказано, так и сделаем, — «уходом», — отвечала Фленушка. — Это уж моих рук дело, слушайся только меня да не мешай. Ты вот что делай: приедет жених, не прячься, не бегай, говори с ним, как водится, да словечко как-нибудь и вверни, что я, мол,
в скитах выросла, из детства, мол, желание возымела Богу послужить, черну рясу надеть… А потом просись у отца на лето к нам
в обитель
гостить, не то матушку Манефу упроси, чтоб она оставила у вас меня. Это еще лучше будет.
Хоть ни
в чем не нуждалась Никитишна, но всегда не только с охотой, но с большой даже радостью езжала к городовым купцам и к деревенским тысячникам столы строить, какие нужны бывали: именинные аль свадебные, похоронные аль поминальные, либо на случай приезда важных
гостей.
Аксинья Захаровна с дочерьми и с Фленушкой, под руководством Никитишны, прибирала передние горницы к приему
гостей: мебель вощили, зеркала вином обтирали,
в окнах чистые занавески вешали.
— Так-то так, уж я на тебя как на каменну стену надеюсь, кумушка, — отвечала Аксинья Захаровна. — Без тебя хоть
в гроб ложись. Да нельзя же и мне руки-то сложить. Вот умница-то, — продолжала она, указывая на работницу Матрену, — давеча у меня все полы перепортила бы, коли б не доглядела я вовремя. Крашены-то полы дресвой вздумала мыть… А вот что, кумушка, хотела я у тебя спросить: на нонешний день к ужину-то что думаешь
гостям сготовить? Без хлеба, без соли нельзя же их спать положить.
В горницах и
в сенях огни горят,
в передней, где
гостям сидеть, на каждом окошке по две семитки лежит, и на каждой курится монашенка [Курильная свечка.].
Всегда спокойная, никогда ничем не возмутимая, красным солнцем сияла она
в мужнином доме, и куда вчуже ни показывалась, везде ей были рады, как светлому
гостю небесному, куда ни войдет, всюду несет с собою мир, лад, согласье и веселье.
Обе дочери и Груня были на ту пору
в Осиповке; из обители, куда
в ученье были отданы, они
гостить приезжали…
Весело, радостно встретили дорогих
гостей в Осиповке. Сначала, как водится, уставные поклоны
гости перед иконами справили, потом здороваться начали с хозяевами. Приветам, обниманьям, целованьям, казалось, не будет конца. Особенно обрадовались Аграфене Петровне дочери Патапа Максимыча.
Алексей был
в будничном кафтане. Справив уставные поклоны перед иконами и низко поклонясь хозяевам и
гостям, стал он перед Патапом Максимычем.
— Непутный! — молвила Аксинья Захаровна, подавая брату чашку лянсина. — Тоже чаю!.. Не
в коня корм!.. Алексеюшка, — продолжала она, обращаясь к Лохматому, — пригляди хоть ты за ним, голубчик, как гости-то приедут… Не допускай ты его к тому столу, не то ведь разом насвищется.
Минуты через две Патап Максимыч ввел
в горницу новых
гостей. То был удельный голова Песоченского приказа Михайло Васильич Скорняков с хозяюшкой, приятель Патапа Максимыча.
Не успели Скорняковы по первой чашке чая выпить, как новые
гости приехали: купец из города, Самсон Михайлыч Дюков, да пожилой человек
в черном кафтане с мелкими пуговками и узеньким стоячим воротником, — кафтан, какой обыкновенно носят рогожские, отправляясь к службе
в часовню.
— И я не признал бы тебя, Патап Максимыч, коли б не
в дому у тебя встретился, — сказал незнакомый
гость. — Постарели мы, брат, оба с тобой, ишь и тебя сединой, что инеем, подернуло… Здравствуйте, матушка Аксинья Захаровна!.. Не узнали?.. Да и я бы не узнал… Как последний раз виделись, цвела ты, как маков цвет, а теперь, гляди-ка, какая стала!.. Да… Время идет да идет, а годы человека не красят… Не узнаете?..
Шесть недель мы
в Лаврентьевой обители пожили, ровно
погостили, и потом всемером пошли к Беловодью.
Патап Максимыч очнулся и побежал
гостей встречать. Паломник, не торопясь, высыпал золотой песок с блюдечка
в мешок и крепко завязал его.
— Ну, не как
в Москве, а тоже живут, — отвечал Данило Тихоныч. — Вот по осени
в Казани
гостил я у дочери, к зятю на именины попал, важнецкий бал задал, почитай, весь город был. До заутрень танцевали.
Ужин готов. Патап Максимыч стал
гостей за стол усаживать. Явились и стерляди, и индейки, и другие кушанья, на славу Никитишной изготовленные. Отличилась старушка: так настряпала, что не жуй, не глотай, только с диву брови подымай. Молодой Снежков, набравшийся
в столицах толку по части изысканных обедов и тонких вин, не мог скрыть своего удивленья и сказал Аксинье Захаровне...
— Покушайте,
гости дорогие, — заговорила
в свою очередь Аксинья Захаровна. — Что мало кушаете, Данило Тихоныч? Аль вам хозяйской хлеба-соли жаль?
И сам у министров
в почетных
гостях!..
— Что же это ты, на срам, что ли, хочешь поднять меня перед
гостями?.. А?.. На смех ты это делаешь, что ли?.. Да говори же, спасенница… Целый, почитай, вечер с
гостями сидела, все ее видели, и вдруг, ни с того ни с сего, ночью,
в самые невесткины именины, домой собраться изволила!.. Сказывай, что на уме?.. Ну!.. Да что ты проглотила язык-от?
— Оборони Господи! — воскликнула Манефа, вставая со стула и выпрямляясь во весь рост. — Прощай, Фленушка… Христос с тобой… — продолжала она уже тем строгим, начальственным голосом, который так знаком был
в ее обители. — Ступай к
гостям… Ты здесь останешься… а я уеду, сейчас же уеду… Не смей про это никому говорить… Слышишь? Чтоб Патап Максимыч как не узнал… Дела есть, спешные — письма получила… Ступай же, ступай, кликни Анафролию да Евпраксеюшку.
Дядя Онуфрий, оставшись с
гостями в зимнице, помогал Петряю прибирать посуду, заливать очаг и приводить ночной притон
в некоторый порядок.
До десятка собак с разнообразным лаем, ворчаньем и хрипеньем бросились на вошедших. Псы были здоровенные, жирные и презлые. Кроме маленькой шавки, с визгливым лаем задорно бросившейся
гостям под ноги, каждая собака
в одиночку на волка ходила.
— Повечерие на отходе, — чуть не до земли кланяясь Патапу Максимычу, сказал отец Спиридоний, монастырский гостиник, здоровенный старец, с лукавыми, хитрыми и быстро, как мыши, бегающими по сторонам глазками. — Как угодно вам будет,
гости дорогие, —
в часовню прежде, аль на гостиный двор, аль к батюшке отцу Михаилу
в келью? Получаса не пройдет, как он со службой управится.
И казначей отец Михей повел
гостей по расчищенной между сугробами, гладкой, широкой, усыпанной красным песком дорожке, меж тем как отец гостиник с повозками и работниками отправился на стоявший отдельно
в углу монастыря большой, ставленный на высоких подклетах гостиный дом для богомольцев и приезжавших
в скит по разным делам.
— Дивная старица! — сказал отец Михаил. — Духовной жизни, опять же от Писания какая начетчица, а уж домостроительница какая!.. Поискать другой такой старицы, во всем христианстве не найдешь!.. Ну,
гости дорогие,
в трапезу не угодно ли?.. Сегодня день недельный, а ради праздника сорока мучеников полиелей — по уставу вечерняя трапеза полагается: разрешение елея. А
в прочие дни святыя Четыредесятницы ядим единожды
в день.
Пошли
в келарню игумен, братия, служебницы, работные трудники и
гости. Войдя
в трапезу, все разом положили уставные поклоны перед иконами и сели по местам. Патапа Максимыча игумен посадил на почетное место, рядом с собой. Между соборными старцами уселись Стуколов и Дюков. За особым столом с бельцами и трудниками сели работники Патапа Максимыча.
— Ты, любезненькой мой, на лапшицу-то не больно налегай.
В гостинице наказал я самоварчик изготовить да закусочку ради
гостей дорогих.
— Нет, касатик, уж прости меня, Христа ради, а у нас уж такой устав: мирским
гостям учреждать особую трапезу во утешение… Вы же путники, а
в пути и пост разрешается… Рыбки не припасти ли?
— Ну,
гости дорогие, любезненькие вы мои, — сказал отец Михаил, оставшись с ними
в опустевшей келарне, — теперь я вас до гостиного двора провожу, там и успокоитесь…
—
В исправности будет, отче святый, — смиренно отвечал будильник, низко кланяясь. — Постараюсь
гостям угодить.
— Садитесь,
гости дорогие, садитесь к столику-то, любезненькие мои, — хлопотал отец Михаил, усаживая Патапа Максимыча
в широкое мягкое кресло, обитое черной юфтью, изукрашенное гвоздиками с круглыми медными шляпками.
Малец, — крикнул игумен молоденькому бельцу, с подобострастным видом стоявшему
в передней, — затепли лампадки-то да
в боковушках у
гостей тоже затепли…
Отец Спиридоний, слетай-ка, родименький, к отцу Михею, молви ему тихонько —
гости, мол, утрудились, они же, дескать, люди
в пути сущие, а отцы святые таковым пост разрешают, прислал бы сюда икорки, да балычка, да селедочек копченых, да провесной белорыбицы.
Положив уставные поклоны и простившись с игумном и
гостями, пошли отцы вон из кельи. Только что удалились они, Стуколов на леса свел речь. Словоохотливый игумен рассказывал, какое
в них всему изобилие: и грибов-то как много, и ягод-то всяких, помянул и про дрова и про лыки, а потом тихонько, вкрадчивым голосом, молвил...
— Ахти, закалякался я с тобой, разлюбезный ты мой, Патап Максимыч, — сказал он. — Слышь, вторы кочета поют, а мне к утрени надо вставать… Простите,
гости дорогие, усните, успокойтесь… Отец Спиридоний все изготовил про вас: тебе, любезненькой мой, Патап Максимыч, вот
в этой келийке постлано, а здесь налево Якиму Прохорычу с Самсоном Михайлычем. Усни во здравие, касатик мой, а завтра, с утра,
в баньку пожалуй… А что, на сон-от грядущий, мадеры рюмочку не искушаешь ли?
Поднялись ранехонько, на заре, часу
в шестом. Только узнал игумен, что
гости поднимаются, сам поспешил
в гостиницу, а там отец Спиридоний уж возится вкруг самовара.
— Ах ты, любезненькой мой!.. — говорил игумен, обнимая Патапа Максимыча. — Касатик ты мой!.. Клопы-то не искусали ли?.. Давно гостей-то не бывало, поди, голодны, собаки… Да не мало ль у вас сугреву
в келье-то было!.. Никак студено?.. Отец Спиридоний, вели-ка мальцу печи поскорее вытопить, да чтобы скутал их вовремя, угару не напустил бы.
— Покушай ушицы-то, любезненькой ты мой, — угощал отец Михаил Патапа Максимыча, — стерлядки, кажись, ничего себе, подходящие, — говорил он, кладя
в тарелку дорогому
гостю два огромных звена янтарной стерляди и налимьи печенки. — За ночь нарочно гонял на Ветлугу к ловцам. От нас ведь рукой подать, верст двадцать. Заходят и
в нашу Усту стерлядки, да не часто… Расстегайчиков к ушице-то!.. Кушайте,
гости дорогие.
Такой обед закатил отец Михаил… А приготовлено все было хоть бы Никитишне впору. А наливки одна другой лучше: и вишневка, и ананасная, и поляниковка, и морошка, и царица всех наливок, благовонная сибирская облепиха [Поляника, или княженика, — rubus arcticus; облепиха — hippophаё rhamnoides, растет только за Уральскими горами.]. А какое пиво монастырское, какие меда ставленные — чудо. Таково было «учреждение»
гостям в Красноярском скиту.
Отец Михей да отец Спиридоний едва
в силу убрались по кельям, воссылая хвалу Создателю за дарование
гостя, ради которого разрешили они надокучившее сухоядение, сменили гороховую лапшу на диковинные стерляди и другие лакомые яства.
В особом помещенье содержались гуси, утки, индейки, цесарки, это уж так, для охоты и ради «утешения» мирских
гостей, посещавших честную обитель во время мясоедов.
— Ах ты, любезненькой мой!.. Ах ты, кормилец наш! — восклицал отец Михаил, обнимая Патапа Максимыча и целуя его
в плечи. — Пошли тебе, Господи, доброго здоровья и успеха во всех делах твоих за то, что памятуешь сира и убога… Ах ты, касатик мой!.. Да что это, право, мало ты
погостил у нас. Проглянул, как молодой месяц, глядь, ан уж и нет его.
Проводив
гостя, отец Михаил пошел
в гостиницу к разболевшемуся паломнику.
Толстый, дородный, цветущий здоровьем и житейским довольством, Сергей Андреич сидел, развалившись
в широких, покойных креслах, читая письма пароходных приказчиков, когда сказали ему о приходе Чапурина. Бросив недочитанные письма, резвым ребенком толстяк кинулся навстречу дорогому
гостю. Звонко, радостно целуя Патапа Максимыча, кричал он на весь дом...
И рассказал Патап Максимыч Колышкину, как приехали к нему Стуколов с Дюковым, как паломник при всех
гостях, что случилось, расписывал про дальние свои странствия, а когда не стало
в горнице женского духа, вынул из кармана мешок и посыпал из него золотой песок…