Неточные совпадения
— Да полно ж тебе, Максимыч, мучить ее понапрасну, — сказала Аксинья Захаровна. — Ты
вот послушай-ка, что я скажу тебе, только не серчай, коли молвится слово не по тебе. Ты всему голова, твоя воля, делай как разумеешь, а по моему глупому разуменью, деньги-то, что на столы изойдут, нищей бы братии раздать, ну
хоть ради Настина здоровья да счастья. Доходна до Бога молитва нищего, Максимыч. Сам ты лучше меня знаешь.
— Заладил себе, как сорока Якова: муж да муж, — молвила на то Аксинья Захаровна. — Только и речей у тебя.
Хоть бы пожалел маленько девку-то. Ты бы лучше
вот послушал, что матушка Манефа про скитских «сирот» говорит. Про тех, что меж обителей особняком по своим кельям живут. Старухи старые, хворые; пить-есть хотят, а взять неоткуда.
— А
вот какая это воля, тятенька, — отвечала Настя. — Примером сказать,
хоть про жениха, что ты мне на базаре где-то сыскал, Снежков, что ли, он там прозывается. Не лежит у меня к нему сердце, и я за него не пойду. В том и есть воля девичья. Кого полюблю, за того и отдавай, а воли моей не ломай.
— Так-то так, уж я на тебя как на каменну стену надеюсь, кумушка, — отвечала Аксинья Захаровна. — Без тебя
хоть в гроб ложись. Да нельзя же и мне руки-то сложить.
Вот умница-то, — продолжала она, указывая на работницу Матрену, — давеча у меня все полы перепортила бы, коли б не доглядела я вовремя. Крашены-то полы дресвой вздумала мыть… А
вот что, кумушка, хотела я у тебя спросить: на нонешний день к ужину-то что думаешь гостям сготовить? Без хлеба, без соли нельзя же их спать положить.
Свежая, здоровая, из себя пригожая, Аграфена Петровна
вот уж пятый год живет за ним замужем и,
хоть Иван Григорьич больше чем вдвое старше ее, любит седого мужа всей душой, денно и нощно благодаря Создателя за счастливую долю, ей посланную.
— Ну,
вот, примером сказать,
хоть бы с нами теперь, — сказал Патап Максимыч.
Глядь, ан середи чарусы и в самом деле келейка стоит, да такая хорошая, новенькая, уютная, так
вот и манит путника зайти в нее
хоть на часочек…
— А кому заплатишь-то?.. Платить-то некому!.. — отвечал дядя Онуфрий. — Разве можно артельному леснику с чужанина
хоть малость какую принять?.. Разве артель спустит ему хошь одну копейку взять со стороны?.. Да
вот я старшой у них, «хозяином» называюсь, а возьми-ка я с вашего степенства
хоть медну полушку, ребята не поглядят, что я у них голова, что борода у меня седа, разложат да таку вспарку зададут, что и-и… У нас на это строго.
— После Евдокии-плющихи, как домой воротимся, — отвечал Артемий. — У хозяина кажда малость на счету… Оттого и выбираем грамотного, чтоб умел счет записать… Да
вот беда — грамотных-то маловато у нас; зачастую такого выбираем, чтоб
хоть бирки-то умел хорошо резать. По этим биркам аль по записям и живет у нас расчет. Сколько кто харчей из дома на зиму привез, сколько кто овса на лошадей, другого прочего — все ставим в цену. Получим заработки, поровну делим. На Страшной и деньги по рукам.
Таким раем, таким богоблагодатным жительством показался ему Красноярский скит, что, не будь жены да дочерей, так
хоть век бы свековать у отца Михаила. «Нет, — думал Патап Максимыч, — не чета здесь Городцу, не чета и бабьим скитам… С Рогожским потягается!..
Вот благочестие-то!..
Вот они, земные ангелы, небесные же человеки… А я-то, окаянный, еще выругал их непригожими словами!.. Прости, Господи, мое согрешение!»
— Сумел банькой употчевать отец игумен, — молвил Патап Максимыч дюжим бельцам, посланным его парить. —
Вот баня так баня,
хоть царю в такой париться. Ай да отец Михаил!
— С моим песком Чапурин уверится, — начал паломник. — Этот песок
хоть на монетный двор — настоящий. Уверившись, Чапурин бумагу подпишет, три тысячи на ассигнации выдаст мне. Недели через три после того надо ему тысяч на шесть ассигнациями настоящего песку показать, —
вот, мол, на твою долю сколько выручено. Тогда он пятидесяти тысяч целковых не пожалеет… Понял?
— Какое веселье! Разве не знаешь? — молвила Марьюшка. — Как допрежь было, так и без тебя. Побалуются маленько девицы, мать Виринея ворчать зачнет, началить… Ну, как водится, подмаслим ее, стихеру споем, расхныкается старуха, смякнет —
вот и веселье все. Надоела мне эта анафемская жизнь…
Хоть бы умереть уж, что ли!.. Один бы конец.
—
Вот намедни вы спрашивали меня, Андрей Иваныч, про «старую веру».
Хоть я сам старовером родился, да из отцовского дома еще малым ребенком взят. Оттого и не знаю ничего, ничего почти и не помню. Есть охота, так
вот Алексея Трифоныча спросите, человек он книжный, коренной старовер, к тому ж из-за Волги, из тех самых лесов Керженских, где теперь старая вера
вот уж двести лет крепче, чем по другим местам, держится.
—
Вот дураки-то!.. К кому забрались!.. Как куры в ощип и попали… Это не Трифон Лохматый, у того и кони не в призоре, да и в клеть
хоть на тройке въезжай.
Да
вот, к примеру,
хоть Вичугу [Кинешемского уезда Костромской губернии.] взять, от здешних лесов не больно далеко, и там земля неродима…
Как пойдут, думаю, у нас переборы да обыски,
хоть и узнают, что святыня в Москву отправлена, все-таки ее не досягнут — Москва-то велика, кому отдана святыня, знаем только я да матушка Таифа, да
вот тебе еще на смертный случай поведаю: Гусевым.
— Ты людей поминаешь, о Боге-то
хоть маленько подумай, — сказала Манефа. — Перед Богом-то право ли поступишь, ежели церковны дела покинешь?..
Вот о чем вспомяни: о душевном своем спасении, а Гусевы да Мартыновы что?.. Сила не в них.
А теперь
вот о чем хочу я спросить у тебя, Василий Борисыч, назови ты мне
хоть единого человека, который бы лучше тебя мог это дело устроить?
Все обошлось ладно, да
вот какая беда приключилась: Елфимово деревушка
хоть и маленькая, двенадцати дворов в ней не наберется, да не вестно было Тане доподлинно, в коем дворе искать знахарку, под коим окном стукнуться к тетке Егорихе…
И
вот теперь, через двести лет после их основания, в тех лесах про Ярилу помину нет,
хоть повсюду кругом и хранится память о нем и чествуется она огнями купальскими [В Нижнем Новгороде до сего времени сохранилось старинное народное гулянье на «Ярилином поле» 24 июня.
— Ладно ль так-то будет, дедушка?.. Услышим ли, родной?.. Мне бы
хоть не самой, а
вот племяненке услыхать — грамотная ведь… — хныкала пожилая худощавая женщина, держа за рукав курносую девку с широко расплывшимся лицом и заспанными глазами.
— Так-то оно так, — молвил Марко Данилыч, — да, право, много делов-то набралось, матушка…
Вот теперича
хоть по рыбной части взять — восемь баржей из Астрахани вышли на другой день Всех святых, а до сих пор об них никакого нет известия, не знаю, все ли там благополучно.
«
Вот искушение-то! — думал он сам про себя. —
Хоть удрать бы куда!..»
— Да, да, — качая головой, согласилась мать Таисея. — Подымался Пугач на десятом году после того, как Иргиз зачался, а Иргиз восемьдесят годов стоял, да
вот уже его разоренью пятнадцатый год пошел. Значит, теперь Пугачу восемьдесят пять лет, да если прадедушке твоему о ту пору
хоть двадцать лет от роду было, так всего жития его выйдет сто пять годов… Да… По нонешним временам мало таких долговечных людей… Что ж, как он перед кончиной-то?.. Прощался ли с вами?.. Дóпустил ли родных до себя?
Вот, не в осужденье сказать,
хоть на Рогожском в Москве.
—
Вот дела-то!..
Вот дела-то какие!.. — качая головой, печаловалась мать Таисея и, опомнившись, быстро схватила поднос с кулебякой и, подавая его с поклоном Манефе, умильным голосом проговорила: — Не побрезгуй убогим приношеньем — не привел Господь видеть тебя за трапезой, дозволь
хоть келейно пирожком тебе поклониться… Покушай нашего хлеба-соли во здравие.
Сама знаю, матушка, что им
хоть бы
вот у тебя и лучше бы было и спокойнее, да уж ихние старики, дай им Господи доброго здравия и души спасения, по своему милосердию к нашему убожеству, велят им у меня останавливаться.
— Ох, уж не говорите, Патап Максимыч!.. — почесывая затылок, молвил Василий Борисыч. —
Хоть живой в гроб ложись, —
вот каково мне приходится.
— А
вот как, — молвила Никитишна. — Вы, девицы,
хоть не родные сестрицы, зато все красавицы. И вас не три, а целых семь вкруг меня сидит — Груню в счет не кладу, отстала от стаи девичьей, стала мужней женой, своя у ней заботушка…
Вот и сидите вы теперь, девицы, в высоком терему, у косящата окна, а под тем окном Иван-царевич на коне сидит… Так, что ли?
— Не знаю, что сказать вам нá это матушка, — отвечал Василий Борисыч. —
Вот теперь
хоть насчет бы Москвы — как приеду туда, как покажусь? Поедом заедят. Жизни не рад станешь. А ведь я человек подначальный.
— И тебя не выдаст матушка, — молвила Фленушка. — Поначáлит, без того нельзя, да тем и кончит дело… А сарафан
хоть сейчас получай.
Вот он сготовлен.
«Ах ты Господи, Господи! — думал московский посол, стоя у окна и глядя на безлюдную улицу пустынного городка. —
Вот до чего довели!.. Им хорошо!.. Заварили кашу, да и в сторону…
Хоть бы эту шальную Фленушку взять, либо Самоквасова с Семеном Петровичем… Им бы только потешиться… А тут
вот и вывертывайся, как знаешь… С хозяином посоветуюсь; человек он, кажется, не глупый, опять же ум хорошо, а два лучше того…»
Неточные совпадения
А он не едет; он заране // Писать ко прадедам готов // О скорой встрече; а Татьяне // И дела нет (их пол таков); // А он упрям, отстать не хочет, // Еще надеется, хлопочет; // Смелей здорового, больной // Княгине слабою рукой // Он пишет страстное посланье. //
Хоть толку мало вообще // Он в письмах видел не вотще; // Но, знать, сердечное страданье // Уже пришло ему невмочь. //
Вот вам письмо его точь-в-точь.
Освободясь от пробки влажной, // Бутылка хлопнула; вино // Шипит; и
вот с осанкой важной, // Куплетом мучимый давно, // Трике встает; пред ним собранье // Хранит глубокое молчанье. // Татьяна чуть жива; Трике, // К ней обратясь с листком в руке, // Запел, фальшивя. Плески, клики // Его приветствуют. Она // Певцу присесть принуждена; // Поэт же скромный,
хоть великий, // Ее здоровье первый пьет // И ей куплет передает.
— Я тут еще беды не вижу. // «Да скука,
вот беда, мой друг». // — Я модный свет ваш ненавижу; // Милее мне домашний круг, // Где я могу… — «Опять эклога! // Да полно, милый, ради Бога. // Ну что ж? ты едешь: очень жаль. // Ах, слушай, Ленский; да нельзя ль // Увидеть мне Филлиду эту, // Предмет и мыслей, и пера, // И слез, и рифм et cetera?.. // Представь меня». — «Ты шутишь». — «Нету». // — Я рад. — «Когда же?» —
Хоть сейчас // Они с охотой примут нас.
«Мой секундант? — сказал Евгений, — //
Вот он: мой друг, monsieur Guillot. // Я не предвижу возражений // На представление мое; //
Хоть человек он неизвестный, // Но уж, конечно, малый честный». // Зарецкий губу закусил. // Онегин Ленского спросил: // «Что ж, начинать?» — «Начнем, пожалуй», — // Сказал Владимир. И пошли // За мельницу. Пока вдали // Зарецкий наш и честный малый // Вступили в важный договор, // Враги стоят, потупя взор.
И пишет суд: препроводить тебя из Царевококшайска в тюрьму такого-то города, а тот суд пишет опять: препроводить тебя в какой-нибудь Весьегонск, и ты переезжаешь себе из тюрьмы в тюрьму и говоришь, осматривая новое обиталище: „Нет,
вот весьегонская тюрьма будет почище: там
хоть и в бабки, так есть место, да и общества больше!“ Абакум Фыров! ты, брат, что? где, в каких местах шатаешься?