Неточные совпадения
— Эге-ге! — вскрикнула Фленушка и захохотала. — Память-то
какая у тебя короткая стала, Настасья Патаповна! Аль забыла того, кто из Москвы конфеты в бумажных коробках с золотом привозил? Ай да Настя, ай да Настасья Патаповна! Можно чести приписать! Видно, у тебя с глаз долой, так из думы
вон. Так, что ли?.. А?..
— Очередь станут держать, по-скитски,
как по обителям в келарнях странних угощают, — отвечал Матвей. — Одни покормятся и
вон из-за столов, на их место другие.
— Ах, Фленушка, Фленушка… и хотелось бы верить, да не верится, — отирая слезы, сказала Настя. —
Вон тятенька-то
как осерчал,
как я по твоему наученью свысока поговорила с ним. Не вышло ничего, осерчал только пуще…
—
Вон из избы! Чтоб духу твоего не было… Ишь
кака жена выискалась!.. Уйди от греха, не то раскрою, — закричал еще не совсем проспавшийся Никифор, схватив с шестка полено и замахнувшись на новобрачную.
—
Как же это возможно, — отвечала хозяйка. — Сама не приглядишь, все шиворот-навыворот да
вон на тараты пойдет… А после за ихнюю дурость принимай от гостей срам да окрик от Патапа Максимыча… Сама знаешь, родная,
какие гости у нас будут! Надо, чтобы все было прибрано показистее.
А тут и по хозяйству не по-прежнему все пошло: в дому все по-старому, и затворы и запоры крепки, а добро рекой
вон плывет, домовая утварь
как на огне горит. Известно дело: без хозяйки дом,
как без крыши, без огорожи; чужая рука не на то, чтобы в дом нести, а чтоб из дому вынесть. Скорбно и тяжко Ивану Григорьичу.
Как делу помочь?.. Жениться?
— Добрый парень, неча сказать, — молвила Аксинья Захаровна, обращаясь к Ивану Григорьичу, — на всяку послугу по дому ретивый и скромный такой, ровно красная девка! Истинно,
как Максимыч молвил,
как есть родной. Да что, куманек, — с глубоким вздохом прибавила она, — в нонешне время иной родной во сто раз хуже чужого.
Вон меня наградил Господь
каким чадушком. Братец-то родимый… Напасть только одна!
— Да
вон у товарища моего матка какая-то есть… Шут ее знает!.. — досадливо отозвался Патап Максимыч, указывая на Стуколова. — Всякие дороги, слышь, знает. Коробочка, а в ней,
как в часах, стрелка ходит, — пояснил он дяде Онуфрию… — Так, пустое дело одно.
Но тем дело не кончилось: надо было теперь старшого выбирать на место уезжавшего Онуфрия. Тут уж
какой шум да гам поднялись, что хоть
вон беги, хоть святых выноси.
Положив уставные поклоны и простившись с игумном и гостями, пошли отцы
вон из кельи. Только что удалились они, Стуколов на леса свел речь. Словоохотливый игумен рассказывал,
какое в них всему изобилие: и грибов-то
как много, и ягод-то всяких, помянул и про дрова и про лыки, а потом тихонько, вкрадчивым голосом, молвил...
Верь моему слову: года не минет,
как взвоет у тебя мошна — и
вон из кармана пойдет…
— Рассказывай, Фленушка, все по ряду,
как наши девицы в миру живут. Помнят ли нас, грешных, аль из памяти
вон? — спрашивала Марьюшка.
Попугать отца только вздумала, иночеством ему пригрозила, а он на меня
как напустится: «Это, говорит, ты ей такие мысли в уши напела, это, говорит, твое дело…» И уж шумел, так шумел, Марья Гавриловна, что хоть из дому
вон беги…
Настя и Параша сидят в своих светелках сумрачные, грустные. На что Параша, ко всему безучастная, ленивая толстуха, и ту скука до того одолела, что хоть руки на себя поднимать. За одно дело примется, не клеится, за другое — из рук
вон валится: что ни зачнет, тотчас бросит и опять за новое берется. Только и отрады,
как завалиться спать…
—
Вон старица неведомо
какая бредет, ее бы про матушку спросить, — молвил Василий Борисыч, показывая на Таифу, подходившую к конному двору.
«Эх, в
какую ж я петлю попал, — думает Алексей сам про себя, — ни
вон, ни в избу, ни в короб не лезет, ни из короба нейдет.
Рано утром пошел он по токарням и красильням. В продолжение Настиной болезни Патапу Максимычу было не до горянщины, присмотра за рабочими не было. Оттого и работа пошла из рук
вон. Распорядился Алексей
как следует, и все закипело. Пробыл в заведениях чуть не до полудня и пошел к Патапу Максимычу. Тот в своей горнице был.
— Признаться сказать, понять не могу,
как это вздумалось Патапу Максимычу отпустить тебя, когда он столько дорожил тобой, — ходя взад и вперед по комнате, говорил Сергей Андреич. — Великим постом заезжал он ко мне не на долгое время, — помнишь,
как он на Ветлугу с теми плутами ездил. В ту пору он тобой нахвалиться не мог… Так говорил: «С этим человеком по гроб жизни своей не расстанусь».
Как же у вас после того на вон-тараты пошло?.. Скажи по правде, не накуролесил ли ты чего?
Долго шла меж приятелей веселая беседа… Много про Керженски скиты рассказывал Патап Максимыч, под конец так разговорился, что женский пол одна за другой
вон да
вон. Первая Груня, дольше всех Фленушка оставалась. Василий Борисыч часто говорил привычное слово «искушение!», но в душе и на уме бродило у него иное, и охотно он слушал,
как Патап Максимыч на старости лет расходился.
— Поди
вон оно дело-то
какое! — удивился Михайло Васильич.
— Что ж нейдете пустынничать, коли так леса полюбились вам? — лукаво улыбаясь, молвила Фленушка. —
Вон там, подальше отсюдова, в Поломе, старцы отшельники век свой в лесу живут, с утра до ночи слушают,
как птички распевают. И вам бы к ним, Василий Борисыч.
И,
как резвая касатка,
вон из кельи порхнула.
Испугался купчик немалой книги. «
Как угораздит мать Таисею читать ее до конца! — подумал и перемигнулся с саратовцем: — Ты, мол, не засиживайся; только я шелохнусь, ты за шапку да
вон, пора, дескать, нам».
— Да разве можно с этим народом
какое ни на есть дело сделать? — сказал московский посланник. — О чем ни зачни, ни ползет, ни лезет, ни
вон нейдет.
Пуще прежнего смутился Василий Борисыч. Не знает, что говорить, не знает,
как и отделаться от Чапурина. Совесть заговорила. «
Вон ведь добрый
какой! — думает он. — Зачем же я так оскорбил его, зачем так смертно обидел?.. Подтолкнул лукавый!.. Ох, искушение!»
— Повремени, матушка, — отирая слезы, молвила Фленушка. — Потерпи немножко. Скоро, скоро все расскажу. Все, все. А теперь…
Вон матушка Юдифа идет, — прибавила она, взглянув в окошко. —
Как при ней говорить… Погоди немножко, всю душу раскрою тебе…
— Прискорбно, не поверишь,
как прискорбно мне, дорогой ты мой Василий Борисыч, — говорила ему Манефа. — Ровно я гоню тебя
вон из обители, ровно у меня и места ради друга не стало. Не поскорби, родной, сам видишь, каково наше положение. Языки-то людские, ой-ой,
как злы!.. Иная со скуки да от нечего делать того наплетет, что после только ахнешь. Ни с того ни с сего насудачат… При соли хлебнется, к слову молвится, а тут и пошла писать…
— Где сегодня уехать!
Как возможно! — ответил Феклист Митрич. — Хоша у нее по судам все подмазано, а секретарь Алексей Сергеич по ее желанью сделает все, чего она ни захочет, только в один день совершить купчую все-таки нельзя же… Завтра, не то и послезавтра здесь пробудут. Повидаться, что ли, желательно?.. Так она у Полуехта Семеныча пристает —
вон наискосок-от домик стоит…