— А вот хоть бы то, что мы сейчас идем. Ты думаешь, что все так просто: встретились случайно с какими-то барышнями, получили приглашение на журфикс и пошли…
Как бы не так! Мы не сами идем, а нас толкает неумолимый закон… Да, закон, который гласит коротко и ясно: на четырех петербургских мужчин приходится всего одна петербургская женщина. И вот мы идем, повинуясь закону судеб, влекомые наглядной арифметической несообразностью…
Неточные совпадения
— Ей хорошо, — злобствовал Пепко, — водки она
не пьет, пива тоже… Этак и я прожил
бы отлично. Да… Наконец, женский организм гораздо скромнее относительно питания. И это дьявольское терпение: сидит по целым неделям,
как кикимора. Никаких общественных чувств, а еще Аристотель сказал, что человек — общественное животное. Одним словом, женский вопрос… Кстати, почему нет мужского вопроса? Если равноправность,
так должен быть и мужской вопрос…
— Молодой человек, ведь вам к экзамену нужно готовиться? — обратился он ко мне. — Скверно… А вот что: у вас есть богатство. Да… Вы его
не знаете,
как все богатые люди: у вас прекрасный язык. Да… Если
бы я мог
так писать, то
не сидел
бы здесь. Языку
не выучишься — это дар божий… Да.
Так вот-с, пишете вы какой-то роман и подохнете с ним вместе. Я
не говорю, что
не пишите, а только надо злобу дня иметь в виду.
Так вот что: попробуйте вы написать небольшой рассказец.
— Совершенно серьезно… Ведь это только кажется, что у них
такие же руки и ноги,
такие же глаза и носы,
такие же слова и мысли,
как и у нас с тобой. Нет, я буду жить только для того, чтобы
такие глаза смотрели на меня, чтобы
такие руки обнимали меня, чтобы
такие ножки бежали ко мне навстречу. Я
не могу всего высказать и мог
бы выразить свое настроение только музыкой.
Опять ругательство, и опять ленты немецкого чепца возмущаются. Ваську бесит то, что немка продолжает сидеть,
не то что русская барыня, которая сейчас
бы убежала и даже дверь за собой затворила
бы на крючок. Ваське остается только выдерживать характер, и он начинает ругаться залпами,
не обращаясь ни к кому, а
так, в пространство,
как лает пес. Крахмальный чепчик в такт этих залпов вздрагивает,
как осиновый лист, и Ваську это еще больше злит.
— Ах, да, эта высокая, с которой вы гуляли в саду. Она очень хорошенькая… Если
бы я была
такая, Агафон Павлыч
не уехал
бы в Петербург. Вы на ней женитесь? Да? Вы о ней думали все время?
Как приятно думать о любимом человеке… Точно сам лучше делаешься… Как-то немножко и стыдно, и хорошо, и хочется плакать. Вчера я долго бродила мимо дач… Везде огоньки, все счастливы, у всех свой угол…
Как им всем хорошо, а я должна была бродить одна,
как собака, которую выгнали из кухни. И я все время думала…
—
Не стоит? Хе-хе… А почему же именно я должен был потерять деньги, а
не кто-нибудь другой, третий, пятый, десятый? Конечно, десять рублей пустяки, но в них заключалась плата за квартиру, пища, одежда и пропой. Я теперь даже писать
не могу… ей-богу!
Как начну,
так мне и полезет в башку эта красная бумага: ведь я должен снова заработать эти десять рублей, и у меня опускаются руки. И мне начинает казаться, что я их никогда
не отработаю… Сколько
бы ни написал, а красная бумага все-таки останется.
— А
как бы вы думали? О, вы совсем
не знаете жизни… Потом, он ни одной ночи
не провел вне дома. Где
бы ни был, а домой все-таки вернется… Это много значит. Теперь он ухаживает за этой старой девой…
Не делает чести его вкусу — и только.
— Разбогател. Теперь он мне сто целковых оброка платит, да еще я, пожалуй, накину. Я уж ему не раз говорил: «Откупись, Хорь, эй, откупись!..» А он, бестия, меня уверяет, что нечем; денег, дескать, нету… Да,
как бы не так!..
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее
не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там
такое?» — // «Ну, что
бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
А что? Да
так. Я усыпляю // Пустые, черные мечты; // Я только в скобках замечаю, // Что нет презренной клеветы, // На чердаке вралем рожденной // И светской чернью ободренной, // Что нет нелепицы
такой, // Ни эпиграммы площадной, // Которой
бы ваш друг с улыбкой, // В кругу порядочных людей, // Без всякой злобы и затей, //
Не повторил стократ ошибкой; // А впрочем, он за вас горой: // Он вас
так любит…
как родной!
«И полно, Таня! В эти лета // Мы
не слыхали про любовь; // А то
бы согнала со света // Меня покойница свекровь». — // «Да
как же ты венчалась, няня?» — // «
Так, видно, Бог велел. Мой Ваня // Моложе был меня, мой свет, // А было мне тринадцать лет. // Недели две ходила сваха // К моей родне, и наконец // Благословил меня отец. // Я горько плакала со страха, // Мне с плачем косу расплели // Да с пеньем в церковь повели.
Наконец кучер, потерявши терпение, прогнал и дядю Митяя и дядю Миняя, и хорошо сделал, потому что от лошадей пошел
такой пар,
как будто
бы они отхватали
не переводя духа станцию.
Купец, который на рысаке был помешан, улыбался на это с особенною,
как говорится, охотою и, поглаживая бороду, говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!» Даже все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец в лавке.] обыкновенно в это время, снявши шапки, с удовольствием посматривали друг на друга и
как будто
бы хотели сказать: «Алексей Иванович хороший человек!» Словом, он успел приобресть совершенную народность, и мнение купцов было
такое, что Алексей Иванович «хоть оно и возьмет, но зато уж никак тебя
не выдаст».