Неточные совпадения
Но ни один из прохожих и проезжих
не знал, чего ей стоило упросить отца взять с собою, который и душою рад
бы был это сделать прежде, если
бы не злая мачеха, выучившаяся держать его в руках
так же ловко,
как он вожжи своей старой кобылы, тащившейся, за долгое служение, теперь на продажу.
— Э, кум! оно
бы не годилось рассказывать на ночь; да разве уже для того, чтобы угодить тебе и добрым людям (при сем обратился он к гостям), которым, я примечаю, столько же,
как и тебе, хочется узнать про эту диковину. Ну, быть
так. Слушайте ж!
Жид рассмотрел хорошенько свитку: сукно
такое, что и в Миргороде
не достанешь! а красный цвет горит,
как огонь,
так что
не нагляделся
бы!
—
Так,
как будто
бы два человека: один наверху, другой нанизу; который из них черт, уже и
не распознаю!
Родная тетка моего деда, содержавшая в то время шинок по нынешней Опошнянской дороге, в котором часто разгульничал Басаврюк, —
так называли этого бесовского человека, — именно говорила, что ни за
какие благополучия в свете
не согласилась
бы принять от него подарков.
Опять,
как же и
не взять: всякого проберет страх, когда нахмурит он, бывало, свои щетинистые брови и пустит исподлобья
такой взгляд, что, кажется, унес
бы ноги бог знает куда; а возьмешь —
так на другую же ночь и тащится в гости какой-нибудь приятель из болота, с рогами на голове, и давай душить за шею, когда на шее монисто, кусать за палец, когда на нем перстень, или тянуть за косу, когда вплетена в нее лента.
— Хотелось
бы мне знать,
какая это шельма похваляется выдрать меня за чуб! — тихо проговорил Левко и протянул шею, стараясь
не проронить ни одного слова. Но незнакомец продолжал
так тихо, что нельзя было ничего расслушать.
— Что-то
как старость придет!.. — ворчал Каленик, ложась на лавку. — Добро
бы, еще сказать, пьян;
так нет же,
не пьян. Ей-богу,
не пьян! Что мне лгать! Я готов объявить это хоть самому голове. Что мне голова? Чтоб он издохнул, собачий сын! Я плюю на него! Чтоб его, одноглазого черта, возом переехало! Что он обливает людей на морозе…
— Помилуй, пан голова! — закричали некоторые, кланяясь в ноги. — Увидел
бы ты,
какие хари: убей бог нас, и родились и крестились —
не видали
таких мерзких рож. Долго ли до греха, пан голова, перепугают доброго человека
так, что после ни одна баба
не возьмется вылить переполоху.
— Слышите ли? — говорил голова с важною осанкою, оборотившись к своим сопутникам, — комиссар сам своею особою приедет к нашему брату, то есть ко мне, на обед! О! — Тут голова поднял палец вверх и голову привел в
такое положение,
как будто
бы она прислушивалась к чему-нибудь. — Комиссар, слышите ли, комиссар приедет ко мне обедать!
Как думаешь, пан писарь, и ты, сват, это
не совсем пустая честь!
Не правда ли?
Дед
не любил долго собираться: грамоту зашил в шапку; вывел коня; чмокнул жену и двух своих,
как сам он называл, поросенков, из которых один был родной отец хоть
бы и нашего брата; и поднял
такую за собою пыль,
как будто
бы пятнадцать хлопцев задумали посереди улицы играть в кашу.
Козаки наши ехали
бы, может, и далее, если
бы не обволокло всего неба ночью, словно черным рядном, и в поле
не стало
так же темно,
как под овчинным тулупом.
«Уже, добродейство, будьте ласковы:
как бы так, чтобы, примерно сказать, того… (дед живал в свете немало, знал уже,
как подпускать турусы, и при случае, пожалуй, и пред царем
не ударил
бы лицом в грязь), чтобы, примерно сказать, и себя
не забыть, да и вас
не обидеть, — люлька-то у меня есть, да того, чем
бы зажечь ее, черт-ма [
Не имеется.
Вот и карты розданы. Взял дед свои в руки — смотреть
не хочется,
такая дрянь: хоть
бы на смех один козырь. Из масти десятка самая старшая, пар даже нет; а ведьма все подваливает пятериками. Пришлось остаться дурнем! Только что дед успел остаться дурнем,
как со всех сторон заржали, залаяли, захрюкали морды: «Дурень! дурень! дурень!»
Там нагляделся дед
таких див, что стало ему надолго после того рассказывать:
как повели его в палаты,
такие высокие, что если
бы хат десять поставить одну на другую, и тогда, может быть,
не достало
бы.
Таким-то образом,
как только черт спрятал в карман свой месяц, вдруг по всему миру сделалось
так темно, что
не всякий
бы нашел дорогу к шинку,
не только к дьяку.
—
Так ты, кум, еще
не был у дьяка в новой хате? — говорил козак Чуб, выходя из дверей своей избы, сухощавому, высокому, в коротком тулупе, мужику с обросшею бородою, показывавшею, что уже более двух недель
не прикасался к ней обломок косы, которым обыкновенно мужики бреют свою бороду за неимением бритвы. — Там теперь будет добрая попойка! — продолжал Чуб, осклабив при этом свое лицо. —
Как бы только нам
не опоздать.
«
Не любит она меня, — думал про себя, повеся голову, кузнец. — Ей все игрушки; а я стою перед нею
как дурак и очей
не свожу с нее. И все
бы стоял перед нею, и век
бы не сводил с нее очей! Чудная девка! чего
бы я
не дал, чтобы узнать, что у нее на сердце, кого она любит! Но нет, ей и нужды нет ни до кого. Она любуется сама собою; мучит меня, бедного; а я за грустью
не вижу света; а я ее
так люблю,
как ни один человек на свете
не любил и
не будет никогда любить».
— Ну, Вакула! — пропищал черт, все
так же
не слезая с шеи,
как бы опасаясь, чтобы он
не убежал, — ты знаешь, что без контракта ничего
не делают.
Сначала страшно показалось Вакуле, когда поднялся он от земли на
такую высоту, что ничего уже
не мог видеть внизу, и пролетел
как муха под самым месяцем
так, что если
бы не наклонился немного, то зацепил
бы его шапкою.
— Думай себе что хочешь, — сказал Данило, — думаю и я себе. Слава богу, ни в одном еще бесчестном деле
не был; всегда стоял за веру православную и отчизну, —
не так,
как иные бродяги таскаются бог знает где, когда православные бьются насмерть, а после нагрянут убирать
не ими засеянное жито. На униатов [Униаты — принявшие унию, то есть объединение православной церкви с католической под властью римского папы.] даже
не похожи:
не заглянут в Божию церковь.
Таких бы нужно допросить порядком, где они таскаются.
— Снилось мне, чудно, право, и
так живо, будто наяву, — снилось мне, что отец мой есть тот самый урод, которого мы видали у есаула. Но прошу тебя,
не верь сну.
Каких глупостей
не привидится! Будто я стояла перед ним, дрожала вся, боялась, и от каждого слова его стонали мои жилы. Если
бы ты слышал, что он говорил…
Сделай же, Боже,
так, чтобы все потомство его
не имело на земле счастья! чтобы последний в роде был
такой злодей,
какого еще и
не бывало на свете! и от каждого его злодейства чтобы деды и прадеды его
не нашли
бы покоя в гробах и, терпя муку, неведомую на свете, подымались
бы из могил! А иуда Петро чтобы
не в силах был подняться и оттого терпел
бы муку еще горшую; и ел
бы,
как бешеный, землю, и корчился
бы под землею!
Учитель российской грамматики, Никифор Тимофеевич Деепричастие, говаривал, что если
бы все у него были
так старательны,
как Шпонька, то он
не носил
бы с собою в класс кленовой линейки, которою,
как сам он признавался, уставал бить по рукам ленивцев и шалунов.
— А! — сказала тетушка, будучи довольна замечанием Ивана Федоровича, который, однако ж,
не имел и в мыслях сказать этим комплимент. —
Какое ж было на ней платье? хотя, впрочем, теперь трудно найти
таких плотных материй,
какая вот хоть
бы, например, у меня на этом капоте. Но
не об этом дело. Ну, что ж, ты говорил о чем-нибудь с нею?
Вот, скинувши новые сапоги и обернувши в хустку, чтобы
не покоробились от дождя, задал он
такого бегуна,
как будто панский иноходец. Влез в курень, промокши насквозь, накрылся тулупом и принялся ворчать что-то сквозь зубы и приголубливать черта
такими словами,
каких я еще отроду
не слыхивал. Признаюсь, я
бы, верно, покраснел, если
бы случилось это среди дня.
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее
не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там
такое?» — // «Ну, что
бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
А что? Да
так. Я усыпляю // Пустые, черные мечты; // Я только в скобках замечаю, // Что нет презренной клеветы, // На чердаке вралем рожденной // И светской чернью ободренной, // Что нет нелепицы
такой, // Ни эпиграммы площадной, // Которой
бы ваш друг с улыбкой, // В кругу порядочных людей, // Без всякой злобы и затей, //
Не повторил стократ ошибкой; // А впрочем, он за вас горой: // Он вас
так любит…
как родной!
«И полно, Таня! В эти лета // Мы
не слыхали про любовь; // А то
бы согнала со света // Меня покойница свекровь». — // «Да
как же ты венчалась, няня?» — // «
Так, видно, Бог велел. Мой Ваня // Моложе был меня, мой свет, // А было мне тринадцать лет. // Недели две ходила сваха // К моей родне, и наконец // Благословил меня отец. // Я горько плакала со страха, // Мне с плачем косу расплели // Да с пеньем в церковь повели.
Наконец кучер, потерявши терпение, прогнал и дядю Митяя и дядю Миняя, и хорошо сделал, потому что от лошадей пошел
такой пар,
как будто
бы они отхватали
не переводя духа станцию.
Купец, который на рысаке был помешан, улыбался на это с особенною,
как говорится, охотою и, поглаживая бороду, говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!» Даже все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец в лавке.] обыкновенно в это время, снявши шапки, с удовольствием посматривали друг на друга и
как будто
бы хотели сказать: «Алексей Иванович хороший человек!» Словом, он успел приобресть совершенную народность, и мнение купцов было
такое, что Алексей Иванович «хоть оно и возьмет, но зато уж никак тебя
не выдаст».