—
Как бы не так!.. Тоже и старцы ущитились, ну, да в лесу, известно, один Микола бог… Троих, сказывают, старичков порешили лесообъездчики, а потом стащили в один скиток и скиток подпалили. Одни угольки остались… Кто их в лесу-то видел? Да и народ все такой, за которого и ответу нет: бродяги, беглые солдаты, поселенцы. Какой за них ответ? Все равно как лесной зверь, так и они.
Неточные совпадения
— Кабы земля,
так как бы не жить. Пашни
бы разбили, хлеб стали
бы сеять, скотину держать. Все повернулось
бы на настоящую хрестьянскую руку… Вон из орды когда хрестьяны хлеб привозят к нам на базар,
так, слышь,
не нахвалятся житьем-то своим: все у них свое.
— Спесивая стала, Наташенька… Дозваться я
не могла тебя,
так сама пошла: солдатке
не до спеси. Ох, гляжу я на тебя,
как ты маешься,
так вчуже жаль… Кожу
бы с себя ровно сняла да помогла тебе! Вон Горбатые
не знают, куда с деньгами деваться, а нет, чтобы послали хоть кобылу копны к зароду свозить.
— На перепутье завернули! — объясняла Таисья уклончиво. — Мне
бы с тобой словечком перемолвиться, Аника Парфеныч. Вишь,
такое дело доспело, што надо в Заболотье проехать…
Как теперь болотами-то: поди, еще
не промерзли?
— Ихнее дело, матушка, Анфиса Егоровна, — кротко ответила Таисья, опуская глаза. —
Не нам судить ихние скитские дела… Да и деваться Аграфене некуда, а там все-таки исправу примет. За свой грех-то муку получать… И сама
бы я ее свезла, да никак обернуться нельзя: первое дело, брательники на меня накинутся, а второе — ущитить надо снох ихних.
Как даве принялись их полоскать — одна страсть…
Не знаю, застану их живыми аль нет. Бабенок-то тоже надо пожалеть…
— Вот ты и осудил меня, а
как в писании сказано: «Ты кто еси судий чуждему рабу: своему господеви стоишь или падаешь…» Так-то, родимые мои! Осудить-то легко, а того вы
не подумали, что к мирянину приставлен всего один бес, к попу — семь бесов, а к чернецу — все четырнадцать. Согрели
бы вы меня лучше водочкой, чем непутевые речи заводить про наше иноческое житие.
— Так-то оно
так, а кто твой проект читать будет? Лука Назарыч… Крепостное право изничтожили, это ты правильно говоришь, а Лука Назарыч остался… Старухи
так говорят: щука-то умерла, а зубы остались… Смотри,
как бы тебе благодарность из Мурмоса кожей наоборот
не вышла. Один Овсянников чего стоит… Они попрежнему гнут, чтобы вольного-то мужика в оглобли завести, а ты дровосушек да кричных мастеров здесь жалеешь. А главная причина. Лука Назарыч обидится.
— Свисток-то? А я тебе вот што скажу: лежу я это утром, а
как он загудит — и шабаш. Соскочу и
не могу больше спать, хоть зарежь. Жилы он из меня тянет.
Так бы вот, кажется, горло ему перервал…
Про черный день у Петра Елисеича было накоплено тысяч двенадцать, но они давали ему очень немного. Он
не умел купить выгодных бумаг, а чтобы продать свои бумаги и купить новые — пришлось
бы потерять очень много на комиссионных расходах и на разнице курса. Предложение Груздева пришлось ему по душе. Он доверялся ему вполне. Если что его и смущало,
так это груздевские кабаки. Но ведь можно уговориться, чтобы он его деньги пустил в оборот по другим операциям,
как та же хлебная торговля.
— Ох, согрешила я, грешная… Разе вот дорогой промнусь,
не будет ли от этого пользы. Денька три, видно, придется вплотную попостовать… Кирилл-то по болотам нас поведет,
так и это способствует. Тебе
бы, Аглаидушка, тоже
как позаботиться: очень уж ты из лица-то бела.
Из волости Тит пошел домой. По дороге его
так и тянуло завернуть к Рачителихе, чтобы повидаться с своими, но в кабаке уж очень много набилось народу. Пожалуй, еще какого-нибудь дурна
не вышло
бы,
как говорил старый Коваль. Когда Тит проходил мимо кабака, в открытую дверь кто-то крикнул...
— Сейчас об этом
не следует думать, — серьезно ответила Нюрочка. — Волнение повредит… Вы еще
так молоды, вся жизнь впереди, и только явилось
бы желание исправиться! Сознание — уже половина исправления,
как говорит папа.
— Мы-то в уме, а вот
как вы спихиваться будете с Леонидом-то Федоровичем… Он нас достиг,
так теперь пусть сам управляется. Когда еще чужестранный народ наберется, а полая вода сойдет.
Как бы вы на сухом берегу
не остались.
—
Не было
бы, родимый мой… Все равно,
как пустой дам: стоит и сам валится. Пока живут — держится, а запустел — и конец. Ежели здорового человека, напримерно, положить в лазарет,
так он беспременно помрет…
Так и это дело.
— Разбогател. Теперь он мне сто целковых оброка платит, да еще я, пожалуй, накину. Я уж ему не раз говорил: «Откупись, Хорь, эй, откупись!..» А он, бестия, меня уверяет, что нечем; денег, дескать, нету… Да,
как бы не так!..
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее
не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там
такое?» — // «Ну, что
бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
А что? Да
так. Я усыпляю // Пустые, черные мечты; // Я только в скобках замечаю, // Что нет презренной клеветы, // На чердаке вралем рожденной // И светской чернью ободренной, // Что нет нелепицы
такой, // Ни эпиграммы площадной, // Которой
бы ваш друг с улыбкой, // В кругу порядочных людей, // Без всякой злобы и затей, //
Не повторил стократ ошибкой; // А впрочем, он за вас горой: // Он вас
так любит…
как родной!
«И полно, Таня! В эти лета // Мы
не слыхали про любовь; // А то
бы согнала со света // Меня покойница свекровь». — // «Да
как же ты венчалась, няня?» — // «
Так, видно, Бог велел. Мой Ваня // Моложе был меня, мой свет, // А было мне тринадцать лет. // Недели две ходила сваха // К моей родне, и наконец // Благословил меня отец. // Я горько плакала со страха, // Мне с плачем косу расплели // Да с пеньем в церковь повели.
Наконец кучер, потерявши терпение, прогнал и дядю Митяя и дядю Миняя, и хорошо сделал, потому что от лошадей пошел
такой пар,
как будто
бы они отхватали
не переводя духа станцию.
Купец, который на рысаке был помешан, улыбался на это с особенною,
как говорится, охотою и, поглаживая бороду, говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!» Даже все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец в лавке.] обыкновенно в это время, снявши шапки, с удовольствием посматривали друг на друга и
как будто
бы хотели сказать: «Алексей Иванович хороший человек!» Словом, он успел приобресть совершенную народность, и мнение купцов было
такое, что Алексей Иванович «хоть оно и возьмет, но зато уж никак тебя
не выдаст».