Неточные совпадения
—
Ты чего, дедко, на нашу-то реку обзарился?
— Да
ты почем знаешь,
что он мельник?
— Спусти чумбур, Никита… Дай поводок… Сперва на корде прогоним. Ахметка, свиное ухо,
ты чего глаза-то вытаращил?
— Разве так лошадей выводят? — кричит молодой человек, спешиваясь и выхватывая у Ахметки повод. — Родитель,
ты ее сзаду пугай… Да не бойся. Ахметка, а
ты чего стоишь?
—
Тебе что понадобилось, дедко?
— И своей фальшивой и привозные. Как-то наезжал ко мне по зиме один такой-то хахаль, предлагал купить по триста рублей тысячу. «У вас, говорит, уйдут в степь за настоящие»… Ну, я его, конечно, прогнал. Ступай, говорю, к степнякам, а мы этим самым товаром не торгуем… Есть, конечно, и из мучников всякие. А только деньги дело наживное: как пришли так и ушли.
Чего же это мы с
тобой в сухую-то тары-бары разводим? Пьешь чай-то?
—
Ты это
что добрых-то людей пугаешь? — еще раз удивился хозяин улыбаясь. — Бродяга не бродяга, а около этого.
— А для кого я хлопотал-то, дерево
ты стоеросовое?..
Ты что должен сделать, идол каменный? В ноги мне должен кланяться, потому как я
тебе судьбу устраиваю.
Ты вот считаешь себя умником, а для меня
ты вроде дурака… Да.
Ты бы хоть спросил, какая невеста-то?.. Ах, бесчувственный
ты истукан!
Полуянов значительно оживил свадебное торжество. Он отлично пел, еще лучше плясал и вообще был везде душой компании. Скучавшие девушки сразу ожили, и веселье полилось широкою рекой, так
что стоном стон стоял. На улице собиралась целая толпа любопытных, желавшая хоть издали послушать, как тешится Илья Фирсыч. С женихом он сейчас же перешел на «
ты» и несколько раз принимался целовать его без всякой видимой причины.
— Мы ведь тут, каналья
ты этакая, живем одною семьей, а я у них, как посаженый отец на свадьбе…
Ты, ангел мой, еще не знаешь исправника Полупьянова. За глаза меня так навеличивают. Хорош мальчик, да хвалить некому… А впрочем, не попадайся, ежели
что — освежую… А русскую хорошо пляшешь? Не умеешь? Ах
ты, пентюх!.. А вот постой, мы Харитину в круг выведем. Вот так девка: развей горе веревочкой!
—
Что я
тебе каторжный дался? — заявил сторож. — Нет, брат, будет мудрить! Шабаш!
Писарь выгнал Вахрушку с позором, а когда вернулся домой, узнал,
что и стряпка Матрена отошла. Вот
тебе и новые порядки! Писарь уехал на мельницу к Ермилычу и с горя кутил там целых три дня.
—
Ты вот
что, хозяин, — заявил Вахрушка на другой день своей службы, —
ты не мудри, а то…
—
Ты скажи Симону,
что так нельзя… Мне самому неловко сказать. Совсем дурак мальчишка.
—
Что же тут мудреного? Харитину как увидят, так и влюбятся. Уж такая уродилась… Она у меня сколько женихов отбила. И
ты тоже женился бы на ней, если бы не отец.
— Нет, брат, шабаш, — повторяли запольские купцы. — По-старому, брат, не проживешь. Сегодня у
тебя пшеницу отнимут, завтра куделю и льняное семя, а там и до степного сала доберутся.
Что же у нас-то останется? Да, конечно. Надо все по-полированному делать, чтобы как в других прочих местах.
В сущности Харитина вышла очертя голову за Полуянова только потому,
что желала хотя этим путем досадить Галактиону. На, полюбуйся, как мне ничего не жаль! Из-за
тебя гибну. Но Галактион, кажется, не почувствовал этой мести и даже не приехал на свадьбу, а послал вместо себя жену с братом Симоном. Харитина удовольствовалась тем,
что заставила мужа выписать карету, и разъезжала в ней по магазинам целые дни. Пусть все смотрят и завидуют, как молодая исправница катается.
—
Ты это
что же затеваешь-то? — ворчал Михей Зотыч. — Мы тут вот мучку мелем, а
ты хлеб собираешься изводить на проклятое зелье.
— Так вы ее, совесть-то свою, в процент отдавайте… А я
тебе скажу пряменько, немец: не о
чем нам с
тобой разговоры разговаривать… так, попусту, языком болтать…
— Уж
ты дашь,
что говорить… Даже вот как дашь… Не обрадуешься твоей-то пользе.
— Как не согласен?
Что не согласен? Да как
ты смеешь разговаривать так с отцом, щенок?
— Да
ты понимаешь,
что говоришь-то?
— Ничего
ты от меня, миленький, не получишь… Ни одного грошика, как есть. Вот,
что на себе имеешь, то и твое.
— Перестань
ты, бесстыдница! — заворчала Анфуса Гавриловна. — Хоть и зять, а все-таки мужчина.
Что руки-то задираешь, срамница?
— Слышал, батенька… как же! Вчера жена что-то такое рассказывала про
тебя и еще жаловалась,
что шубы не умеешь дамам подавать. Ничего, выучим… У нас, батенька, все попросту. Живем одною семьей.
— Подожди, — говорил он. — Я знаю,
что это пустяки…
Тебе просто нужно было кого-нибудь любить, а тут я подвернулся…
— Тогда я была девчонкой и не знала,
что такое значит любить… да. А теперь я… я
тебя не люблю…
— Как к
чему?.. Ах
ты, глупый! Посмотрел бы
ты, как все устроено у Стабровских… Мне и во сне не видать такой роскоши.
Что стоит им, миллионерам…
— А вот и нет… Сама Прасковья Ивановна. Да… Мы с ней большие приятельницы. У ней муж горький пьяница и у меня около того, — вот и дружим… Довезла
тебя до подъезда, вызвала меня и говорит: «На, получай свое сокровище!» Я ей рассказывала,
что любила
тебя в девицах. Ух! умная баба!.. Огонь. Смотри, не запутайся… Тут не
ты один голову оставил.
—
Ты это
что же, Галактион Михеич? — с тихим упреком проговорила она.
— Это ваше счастие… да… Вот вы теперь будете рвать по частям, потому
что боитесь влопаться, а тогда, то есть если бы были выучены, начали бы глотать большими кусками, как этот ваш Мышников… Я знаю несколько таких полированных купчиков, и все на одну колодку… да. Хоть
ты его в семи водах мой, а этой вашей купеческой жадности не отмыть.
—
Ты напрасно думаешь, Галактион,
что я про
тебя писала Симе.
— Э, вздор!.. Никто и ничего не узнает. Да
ты в первый раз,
что ли, в Кунару едешь? Вот чудак. Уж хуже, брат, того,
что про
тебя говорят, все равно не скажут.
Ты думаешь,
что никто не знает, как
тебя дома-то золотят? Весь город знает… Ну, да все это пустяки.
— Ну, квартирку-то могли бы и получше найти, — как ни в
чем не бывало, советовала Харитина, оглядывая комнаты. — Ты-то
чего смотрела, Сима?
— Вот
что, Сима,
ты на меня сердишься?
— Ну, перестань. Я знаю,
что сердишься. А только напрасно… Я
тебе зла не жалаю, и мне ничего твоего не нужно. Своего достаточно.
—
Что же он может с
тобой сделать?
—
Что же
ты молчишь? — неожиданно накинулась на него Харитина. —
Ты мужчина… Наконец,
ты не чужой человек. Ну, говори что-нибудь!
—
Что же я
тебе скажу, когда
ты сама кругом виновата. Вперед не кокетничай. Веди себя серьезно.
— Да
что я с
тобой буду делать? — взмолилась Харитина в отчаянии. — Да
ты совсем глуп… ах, как
ты глуп!.. Пашенька влюблена в Мышникова, как кошка, — понимаешь? А он ухаживает за мной, — понимаешь? Вот она и придумала возбудить в нем ревность: дескать, посмотри, как другие кавалеры ухаживают за мной. Нет,
ты глуп, Галактион, а я считала
тебя умнее.
— Не ври… Ведь
ты знаешь,
что твоя жена меня выгнала вон из дому и еще намекнула, за кого она меня считает.
— А
ты не сердитуй, миленький… Сам кругом виноват. На себя сердишься… Нехорошо, вот
что я
тебе скажу, миленький!.. Затемнил
ты образ нескверного брачного жития… да. От скверны пришел и скверну в себе принес. Свое-то гнездо постылишь, подружию слезишь и чад милых не жалеешь… Вот
что я
тебе скажу, миленький!.. Откуда пришел-то?
—
Что делать, поп, потерпи… Мы от
тебя и не это терпим. Мы здесь все попросту. Да… Одною семьей…
— Опять
ты глуп… Раньше-то
ты сам цену ставил на хлеб, а теперь будешь покупать по чужой цене. Понял теперь? Да еще сейчас вам, мелкотравчатым мельникам, повадку дают, а после-то всех в один узел завяжут… да… А
ты сидишь да моргаешь… «Хорошо», говоришь. Уж на
что лучше… да… Ну, да это пустяки, ежели сурьезно разобрать. Дураков учат и плакать не велят… Похожи есть патреты. Вот как нашего брата выучат!
— Да
ты что ржешь-то, свинья? — озлился писарь.
—
Что же
ты нас-то с Ермилычем не пригласишь в гости? — обиделся писарь, наблюдая попа Макара.
— Вот
что, Флегонт Васильич,
ты мужик умный, не проболтаешься.
— Для
чего ж
тебе еще две мельницы?
—
Что же, я могу составить
тебе планы и сметы, а выстроите и без меня. У меня своего дела по горло.
—
Что же, я и уйду, — согласился Харитон Артемьич. — Тошно мне глядеть-то на всех вас. Разорвал бы, кажется, всех. Наградил господь.
Что я
тебе по-настоящему-то должен сказать, Галактион? Какие-такие слова я должон выговаривать? Да я…
Неточные совпадения
Анна Андреевна.
Что тут пишет он мне в записке? (Читает.)«Спешу
тебя уведомить, душенька,
что состояние мое было весьма печальное, но, уповая на милосердие божие, за два соленые огурца особенно и полпорции икры рубль двадцать пять копеек…» (Останавливается.)Я ничего не понимаю: к
чему же тут соленые огурцы и икра?
Аммос Федорович. Вот
тебе на! (Вслух).Господа, я думаю,
что письмо длинно. Да и черт ли в нем: дрянь этакую читать.
Батюшка пришлет денежки,
чем бы их попридержать — и куды!.. пошел кутить: ездит на извозчике, каждый день
ты доставай в кеятр билет, а там через неделю, глядь — и посылает на толкучий продавать новый фрак.
Хлестаков (защищая рукою кушанье).Ну, ну, ну… оставь, дурак!
Ты привык там обращаться с другими: я, брат, не такого рода! со мной не советую… (Ест.)Боже мой, какой суп! (Продолжает есть.)Я думаю, еще ни один человек в мире не едал такого супу: какие-то перья плавают вместо масла. (Режет курицу.)Ай, ай, ай, какая курица! Дай жаркое! Там супу немного осталось, Осип, возьми себе. (Режет жаркое.)
Что это за жаркое? Это не жаркое.
Анна Андреевна. После? Вот новости — после! Я не хочу после… Мне только одно слово:
что он, полковник? А? (С пренебрежением.)Уехал! Я
тебе вспомню это! А все эта: «Маменька, маменька, погодите, зашпилю сзади косынку; я сейчас». Вот
тебе и сейчас! Вот
тебе ничего и не узнали! А все проклятое кокетство; услышала,
что почтмейстер здесь, и давай пред зеркалом жеманиться: и с той стороны, и с этой стороны подойдет. Воображает,
что он за ней волочится, а он просто
тебе делает гримасу, когда
ты отвернешься.