Неточные совпадения
Это был вообще мрачный человек, делавший
дело с обиженным видом.
— Есть и такой грех. Не пожалуемся на
дела, нечего бога гневить. Взысканы через число… Только опять и то сказать, купца к купцу тоже не применишь. Старинного-то, кондового купечества немного осталось, а развелся теперь разный мусор. Взять вот хоть
этих степняков, — все они
с бору да
с сосенки набрались. Один приказчиком был, хозяина обворовал и на воровские деньги в люди вышел.
— И своей фальшивой и привозные. Как-то наезжал ко мне по зиме один такой-то хахаль, предлагал купить по триста рублей тысячу. «У вас, говорит, уйдут в степь за настоящие»… Ну, я его, конечно, прогнал. Ступай, говорю, к степнякам, а мы
этим самым товаром не торгуем… Есть, конечно, и из мучников всякие. А только деньги
дело наживное: как пришли так и ушли. Чего же
это мы
с тобой в сухую-то тары-бары разводим? Пьешь чай-то?
— Особенное тут
дело выходит, Тарас Семеныч. Да… Не спросился Емельян-то, видно, родителя. Грех тут большой вышел… Там еще, на заводе, познакомился он
с одною девицей… Ну, а она не нашей веры, и жениться ему нельзя, потому как или ему в православные идти, или ей в девках сидеть. Так
это самое
дело и затянулось: ни взад ни вперед.
Этот Шахма был известная степная продувная бестия; он любил водить компанию
с купцами и разным начальством. О его богатстве ходили невероятные слухи, потому что в один вечер Шахма иногда проигрывал по нескольку тысяч, которые платил
с чисто восточным спокойствием. По наружности
это был типичный жирный татарин, совсем без шеи,
с заплывшими узкими глазами. В своей степи он делал большие
дела, и купцы-степняки не могли обойти его власти. Он приехал на свадьбу за триста верст.
Постройка новой мельницы отозвалась в Суслоне заметным оживлением, особенно по праздникам, когда гуляли здесь обе вятские артели. Чувствовалось, что делалось какое-то большое
дело, и все ждали чего-то особенного. Были и свои скептики, которые сомневались, выдержит ли старый Колобов, — очень уж большой капитал требовался сразу. В качестве опытного человека и родственника писарь Замараев
с большими предосторожностями завел об
этом речь
с Галактионом.
Писарь давно обленился, отстал от всякой работы и теперь казнился, поглядывая на молодого зятя, как тот поворачивал всякое
дело. Заразившись его энергией, писарь начал заводить строгие порядки у себя в доме, а потом в волости.
Эта домашняя революция закончилась ссорой
с женой, а в волости взбунтовался сторож Вахрушка.
Впрочем, Галактион упорно отгонял от себя все
эти мысли. Так, глупость молодая, и больше ничего. Стерпится — слюбится. Иногда Серафима пробовала
с ним заговаривать о серьезных
делах, и он видел только одно, что она ровно ничего не понимает. Старается подладиться к нему и не умеет.
В сущности Харитина вышла очертя голову за Полуянова только потому, что желала хотя
этим путем досадить Галактиону. На, полюбуйся, как мне ничего не жаль! Из-за тебя гибну. Но Галактион, кажется, не почувствовал
этой мести и даже не приехал на свадьбу, а послал вместо себя жену
с братом Симоном. Харитина удовольствовалась тем, что заставила мужа выписать карету, и разъезжала в ней по магазинам целые
дни. Пусть все смотрят и завидуют, как молодая исправница катается.
Были и свои винокуры, но
это был народ все мелкий, работавший
с грехом пополам для местного потребления, а Стабровский затевал громадное, миллионное
дело и повел его сильною рукой.
— А какие там люди, Сима, — рассказывал жене Галактион, — смелые да умные! Пальца в рот не клади… И все
дело ведется в кредит. Капитал —
это вздор. Только бы умный да надежный человек был, а денег сколько хочешь. Все
дело в обороте. У нас здесь и капитал-то у кого есть, так и
с ним некуда деться. Переваливай его
с боку на бок, как дохлую лошадь. Все от оборота.
Галактион отлично понял его. Значит, отец хочет запрячь его в новую работу и посадить опять в деревню года на три. На готовом
деле он рассчитывал управиться
с Емельяном и Симоном.
Это было слишком очевидно.
Больше отец и сын не проговорили ни одного слова. Для обоих было все ясно, как
день. Галактион, впрочем,
этого ожидал и вперед приготовился ко всему. Он настолько владел собой, что просмотрел
с отцом все книги, отсчитался по разным статьям и дал несколько советов относительно мельницы.
А между тем в тот же
день Галактиону был прислан целый ворох всевозможных торговых книг для проверки. Одной
этой работы хватило бы на месяц. Затем предстояла сложная поверка наличности
с поездками в разные концы уезда. Обрадовавшийся первой работе Галактион схватился за
дело с медвежьим усердием и просиживал над ним ночи.
Это усердие не по разуму встревожило самого Мышникова. Он под каким-то предлогом затащил к себе Галактиона и за стаканом чая, как бы между прочим, заметил...
— А ты, брат, не сомневайся, — уговаривал его Штофф, — он уже был
с Галактионом на «ты». — Как нажиты были бубновские капиталы? Тятенька был приказчиком и ограбил хозяина, пустив троих сирот по миру. Тут, брат, нечего церемониться… Еще темнее
это винокуренное
дело. Обрати внимание.
Винокуренный завод интересовал Галактиона и без
этих указаний. Главное затруднение при выяснении
дела заключалось в том, что завод принадлежал Бубнову наполовину
с Евграфом Огибениным, давно уже пользовавшимся невменяемостью своего компаньона и ловко хоронившим концы. Потом оказалось, что и сам хитроумный Штофф тоже был тут при чем-то и потому усиленно юлил перед Галактионом. Все-таки свой человек и, в случае чего, не продаст. Завод был небольшой, но давал солидные средства до сих пор.
К Ечкину старик понемногу привык, даже больше — он начал уважать в нем его удивительный ум и еще более удивительную энергию. Таким людям и на свете жить. Только в глубине души все-таки оставалось какое-то органическое недоверие именно к «жиду», и
с этим Тарас Семеныч никак не мог совладеть. Будь Ечкин кровный русак, совсем бы другое
дело.
— Вот что, Тарас Семеныч, я недавно ехал из Екатеринбурга и все думал о вас… да. Знаете, вы делаете одну величайшую несправедливость. Вас
это удивляет? А между тем
это так… Сами вы можете жить, как хотите, —
дело ваше, — а зачем же молодым запирать дорогу? Вот у вас девочка растет, мы
с ней большие друзья, и вы о ней не хотите позаботиться.
— Иначе не можно… Раньше я думал, что она будет только приезжать учиться вместе
с Дидей, но из
этого ничего не выйдет. Конечно, мы сделаем
это не вдруг: сначала Устенька будет приходить на уроки, потом будет оставаться погостить на несколько
дней, а уж потом переедет совсем.
Устенька навсегда сохранила в своей памяти
этот решительный зимний
день, когда отец отправился
с ней к Стабровским. Старуха нянька ревела еще
с вечера, оплакивая свою воспитанницу, как покойницу. Она только и повторяла, что Тарас Семеныч рехнулся и хочет обасурманить родную дочь.
Эти причитания навели на девочку тоску, и она ехала к Стабровским
с тяжелым чувством, вперед испытывая предубеждение против долговязой англичанки, рывшейся по комодам.
— Дурак! Из-за тебя я пострадала… И словечка не сказала, а повернулась и вышла. Она меня, Симка, ловко отзолотила. Откуда прыть взялась у кислятины… Если б ты был настоящий мужчина, так ты приехал бы ко мне в тот же
день и прощения попросил. Я целый вечер тебя ждала и даже приготовилась обморок разыграть… Ну,
это все пустяки, а вот ты дома себя дурак дураком держишь. Помирись
с женой… Слышишь? А когда помиришься, приезжай мне сказать.
У Полуянова явилась смелая мысль пристегнуть к
делу о скоропостижной девке вот
этого миллионера-татарина, который кутил
с Штоффом в Кунаре.
— Ведь я младенец сравнительно
с другими, — уверял он Галактиона, колотя себя в грудь. — Ну, брал… ну, что же из
этого? Ведь по грошам брал, и даже стыдно вспоминать, а кругом воровали на сотни тысяч. Ах, если б я только мог рассказать все!.. И все они правы, а я вот сижу. Да
это что… Моя песня спета. Будет, поцарствовал. Одного бы только желал, чтобы меня выпустили на свободу всего на одну неделю: первым
делом убил бы попа Макара, а вторым — Мышникова. Рядом бы и положил обоих.
Вечером поздно Серафима получила записку мужа, что он по неотложному
делу должен уехать из Заполья
дня на два.
Это еще было в первый раз, что Галактион не зашел проститься даже
с детьми. Женское сердце почуяло какую-то неминуемую беду, и первая мысль у Серафимы была о сестре Харитине. Там Галактион, и негде ему больше быть… Дети спали. Серафима накинула шубку и пешком отправилась к полуяновской квартире. Там еще был свет, и Серафима видела в окно, что сестра сидит у лампы
с Агнией. Незачем было и заходить.
Когда мельник Ермилыч заслышал о поповской помочи, то сейчас же отправился верхом в Суслон. Он в последнее время вообще сильно волновался и начинал не понимать, что делается кругом. Только и радости, что поговорит
с писарем.
Этот уж все знает и всякое
дело может рассудить. Закон-то вот как выучил… У Ермилыча было страстное желание еще раз обругать попа Макара, заварившего такую кашу. Всю округу поп замутил, и никто ничего не знает, что дальше будет.
Этот разговор
с Ермилычем засел у писаря в голове клином. Вот тебе и банк!.. Ай да Ермилыч, ловко! В Заполье свою линию ведут, а Ермилыч свои узоры рисует. Да, штучка тепленькая, коли на то пошло. Писарю даже сделалось смешно, когда он припомнил родственника Карлу, мечтавшего о своем кусочке хлеба
с маслом. Тут уж
дело пахло не кусочком и не маслом.
Вахрушка не сказал главного: Михей Зотыч сам отправил его в Суслон, потому что ждал какого-то раскольничьего старца, а Вахрушка, пожалуй, еще табачище свой запалит. Старику все
это казалось обидным, и он
с горя отправился к попу Макару, благо помочь подвернулась. В самый раз
дело подошло: и попадье подсобить и водочки
с помочанами выпить. Конечно, неприятно было встречаться
с писарем, но ничего не поделаешь. Все равно от писаря никуда не уйдешь. Уж он на
дне морском сыщет.
— Нечего сказать, хороша мука. Удивительное
это дело, Флегонт Васильич: пока хорошо
с женой жил — все в черном теле состоял, а тут, как ошибочку сделал — точно дверь распахнул. Даром деньги получаю. А жену жаль и ребятишек. Несчастный я человек… себе не рад
с деньгами.
Этот случайный разговор
с писарем подействовал на Галактиона успокоивающим образом. Кажется, ничего особенного не было сказано, а как-то легче на душе. Именно в таком настроении он поехал на другой
день утром к отцу. По дороге встретился Емельян.
— Вы-то как знаете, Галактион Михеич, а я не согласен, что касаемо подсудимой скамьи. Уж вы меня извините, а я не согласен. Так и Прасковье Ивановне скажу. Конечно, вы во-время из
дела ушли, и вам все равно… да-с. Что касаемо опять подсудимой скамьи, так от сумы да от тюрьмы не отказывайся.
Это вы правильно. А Прасковья Ивановна говорит…
Известие о смерти несчастного Бубнова обрадовало Галактиона:
эта смерть развязывала всем руки, и проклятое
дело по опеке разрешалось само собой. У него точно гора свалилась
с плеч.
Рядом
с Харитиной на первой скамье сидел доктор Кочетов. Она была не рада такому соседству и старалась не дышать, чтобы не слышать перегорелого запаха водки. А доктор старался быть
с ней особенно любезным, как бывают любезными на похоронах
с дамами в трауре: ведь она до некоторой степени являлась тоже героиней настоящего судного
дня. После подсудимого публика уделяла ей самое большое внимание и следила за каждым ее движением. Харитина
это чувствовала и инстинктивно приняла бесстрастный вид.
—
Это к
делу не относится… да-с.
— Ну, ничего, выучимся…
Это карта Урала и прилегающих к нему губерний,
с которыми нам и придется иметь
дело. У нас своя география. Какие все чудные места!.. Истинно страна, текущая млеком и медом. Здесь могло бы благоденствовать население в пять раз большее… Так, вероятно, и будет когда-нибудь, когда нас не будет на свете.
—
Дело вот в чем, Галактион Михеич… Гм… Видите ли, нам приходится бороться главным образом
с Прохоровым… да. И мне хотелось бы, чтобы вы отправились к нему и повели необходимые переговоры. Понимаете, мне самому
это сделать неудобно, а вы посторонний человек. Необходимые инструкции я вам дам, и остается только выдержать характер. Все
дело в характере.
Это уж совсем не походило на тот авось,
с каким русские купцы вели свои
дела.
Что было делать Замараеву? Предупредить мужа, поговорить откровенно
с самой, объяснить все Анфусе Гавриловне, — ни то, ни другое, ни третье не входило в его планы.
С какой он стати будет вмешиваться в чужие
дела? Да и доказать
это трудно, а он может остаться в дураках.
Это известие ужасно поразило Харитину. У нее точно что оборвалось в груди. Ведь
это она, Харитина, кругом виновата, что сестра
с горя спилась. Да, она… Ей живо представился весь ужас положения всей семьи Галактиона, иллюстрировавшегося народною поговоркой: муж пьет — крыша горит, жена запила — весь дом. Дальше она уже плохо понимала, что ей говорил Замараев о каком-то стеариновом заводе, об Ечкине, который затягивает богоданного тятеньку в
это дело, и т. д.
Только Галактион знал, как работает
этот миллионер и
с какою осторожностью ведет свои
дела.
Может быть, заглянул в его рукопись фельдшер, может быть, сиделка или Кацман, но
это все равно, а только через два
дня Прасковья Ивановна явилась к нему в кабинет и
с леденящим презрением проговорила...
— Ну, ну, ладно… Притвори-ка дверь-то. Ладно… Так вот какое
дело. Приходится везти мне
эту стеариновую фабрику на своем горбу… Понимаешь? Деньжонки у меня есть… ну, наскребу тысяч
с сотню. Ежели их отдать — у самого ничего не останется. Жаль… Тоже наживал… да. Я и хочу так сделать: переведу весь капитал на жену, а сам тоже буду векселя давать, как Ечкин. Ты ведь знаешь законы, так как
это самое
дело, по-твоему?
Галактион кое-как понял, в чем
дело. Конечно, Вахрушка напился свыше меры —
это так, но,
с другой стороны, и отец был неправ, не рассчитав старика. Во всем
этом было что-то такое дикое.
— Ух, надоела мне
эта самая деревенская темнота! — повторял он. — Ведь я-то не простой мужик, Галактион Михеич, а свою полировку имею… За битого двух небитых дают. Конешно, Михей Зотыч жалованья мне не заплатили,
это точно, а я не сержусь… Что же, ему, может, больше надо. А уж в городе-то я вот как буду стараться. У меня короткий разговор: раз, два — и готово. Ха-ха…
Дела не подгадим. Только вот
с мертвяком ошибочка вышла.
Что значили все
эти мельницы, стеариновые заводы, винокуренные
дела по сравнению
с пароходным
делом?
— Я ходил к нему, к хохлу, и говорил
с ним. Как, говорю, вам не совестно тому подобными
делами заниматься? А он смеется и говорит: «Подождите, вот мы свою газету откроем и прижимать вас будем, толстосумов».
Это как, по-вашему? А потом он совсем обошел стариков, взял доверенность от Анфусы Гавриловны и хочет в гласные баллотироваться, значит, в думу. Настоящий яд…
Конечно, все
это было глупо, но уж таковы свойства всякой глупости, что от нее никуда не уйдешь. Доктор старался не думать о проклятом письме — и не мог. Оно его мучило, как смертельный грех. Притом иметь
дело с открытым врагом совсем не то, что
с тайным, да, кроме того, здесь выступали против него целою шайкой. Оставалось выдерживать характер и ломать самую дурацкую комедию.
Заветная мечта Галактиона исполнялась. У него были деньги для начала
дела, а там уже все пойдет само собой. Ему ужасно хотелось поделиться
с кем-нибудь своею радостью, и такого человека не было. По вечерам жена была пьяна, и он старался уходить из дому. Сейчас он шагал по своему кабинету и молча переживал охватившее его радостное чувство. Да, целых четыре года работы, чтобы получить простой кредит. Но
это было все, самый решительный шаг в его жизни.
Старушка умерла от разрыва сердца. Малыгинский дом точно весь застонал. Пока была жива старушка, ее почти не замечали, а теперь для всех было ясно как
день, что
с нею вместе рушился весь дом. И всех лучше понимал
это сам Харитон Артемьич, ходивший из комнаты в комнату, как оглушенный.
Молва приписывала всю механику малыгинского завещания именно Замараеву, и он всячески старался освободить себя от
этого обвинения. Вообще положение малыгинских зятьев было довольно щекотливое, и они не любили, когда речь заходила о наследстве. Все
дело они сваливали довольно бессовестно на жен, даже Галактион повторял вместе
с другими
это оправдание.
Харитон Артемьич, как на службу, отправлялся каждый
день утром на фабрику, чтобы всласть поругаться
с Ечкиным и хоть
этим отвести душу.