Неточные совпадения
Вот
это и начал эксплуатировать Федор Павлович, то есть отделываться малыми подачками, временными высылками, и в конце концов так случилось, что когда, уже года четыре спустя, Митя, потеряв терпение, явился в наш городок в другой раз, чтобы совсем уж покончить
дела с родителем, то вдруг оказалось, к его величайшему изумлению, что у него уже ровно нет ничего, что и сосчитать даже трудно, что он перебрал уже деньгами всю стоимость своего имущества у Федора Павловича, может быть еще даже сам должен ему; что по таким-то и таким-то сделкам, в которые сам тогда-то и тогда пожелал вступить, он и права не имеет требовать ничего более, и проч., и проч.
Взял он
эту вторую супругу свою, тоже очень молоденькую особу, Софью Ивановну, из другой губернии, в которую заехал по одному мелкоподрядному
делу,
с каким-то жидком в компании.
Только впоследствии объяснилось, что Иван Федорович приезжал отчасти по просьбе и по
делам своего старшего брата, Дмитрия Федоровича, которого в первый раз отроду узнал и увидал тоже почти в
это же самое время, в
этот самый приезд, но
с которым, однако же, по одному важному случаю, касавшемуся более Дмитрия Федоровича, вступил еще до приезда своего из Москвы в переписку.
«Господин исправник, будьте, говорю, нашим, так сказать, Направником!» — «Каким
это, говорит, Направником?» Я уж вижу
с первой полсекунды, что
дело не выгорело, стоит серьезный, уперся: «Я, говорю, пошутить желал, для общей веселости, так как господин Направник известный наш русский капельмейстер, а нам именно нужно для гармонии нашего предприятия вроде как бы тоже капельмейстера…» И резонно ведь разъяснил и сравнил, не правда ли?
— Правда, вы не мне рассказывали; но вы рассказывали в компании, где и я находился, четвертого года
это дело было. Я потому и упомянул, что рассказом сим смешливым вы потрясли мою веру, Петр Александрович. Вы не знали о сем, не ведали, а я воротился домой
с потрясенною верой и
с тех пор все более и более сотрясаюсь. Да, Петр Александрович, вы великого падения были причиной!
Это уж не Дидерот-с!
В мечтах я нередко, говорит, доходил до страстных помыслов о служении человечеству и, может быть, действительно пошел бы на крест за людей, если б
это вдруг как-нибудь потребовалось, а между тем я двух
дней не в состоянии прожить ни
с кем в одной комнате, о чем знаю из опыта.
Дело в том, что он и прежде
с Иваном Федоровичем несколько пикировался в познаниях и некоторую небрежность его к себе хладнокровно не выносил: «До сих пор, по крайней мере, стоял на высоте всего, что есть передового в Европе, а
это новое поколение решительно нас игнорирует», — думал он про себя.
Эта Марфа Игнатьевна была женщина не только не глупая, но, может быть, и умнее своего супруга, по меньшей мере рассудительнее его в
делах житейских, а между тем она ему подчинялась безропотно и безответно,
с самого начала супружества, и бесспорно уважала его за духовный верх.
— Нет, не далеко, —
с жаром проговорил Алеша. (Видимо,
эта мысль давно уже в нем была.) — Всё одни и те же ступеньки. Я на самой низшей, а ты вверху, где-нибудь на тринадцатой. Я так смотрю на
это дело, но
это всё одно и то же, совершенно однородное. Кто ступил на нижнюю ступеньку, тот все равно непременно вступит и на верхнюю.
Не понимал я тогда ничего: я, брат, до самого сюда приезда, и даже до самых последних теперешних
дней, и даже, может быть, до сегодня, не понимал ничего об
этих всех наших
с отцом денежных пререканиях.
— А я насчет того-с, — заговорил вдруг громко и неожиданно Смердяков, — что если
этого похвального солдата подвиг был и очень велик-с, то никакого опять-таки, по-моему, не было бы греха и в том, если б и отказаться при
этой случайности от Христова примерно имени и от собственного крещения своего, чтобы спасти тем самым свою жизнь для добрых
дел, коими в течение лет и искупить малодушие.
Ум его был тоже как бы раздроблен и разбросан, тогда как сам он вместе
с тем чувствовал, что боится соединить разбросанное и снять общую идею со всех мучительных противоречий, пережитых им в
этот день.
— Не только говорил, но
это, может быть, всего сильнее убивало его. Он говорил, что лишен теперь чести и что теперь уже все равно, —
с жаром ответил Алеша, чувствуя всем сердцем своим, как надежда вливается в его сердце и что в самом
деле, может быть, есть выход и спасение для его брата. — Но разве вы… про
эти деньги знаете? — прибавил он и вдруг осекся.
Ел он, как говорили (да оно и правда было), всего лишь по два фунта хлеба в три
дня, не более; приносил ему их каждые три
дня живший тут же на пасеке пасечник, но даже и
с этим прислуживавшим ему пасечником отец Ферапонт тоже редко когда молвил слово.
— Вот таких-то
эти нежные барышни и любят, кутил да подлецов! Дрянь, я тебе скажу,
эти барышни бледные; то ли
дело… Ну! кабы мне его молодость, да тогдашнее мое лицо (потому что я лучше его был собой в двадцать восемь-то лет), так я бы точно так же, как и он, побеждал. Каналья он! А Грушеньку все-таки не получит-с, не получит-с… В грязь обращу!
—
Это оттого, что ваш палец в воде. Ее нужно сейчас же переменить, потому что она мигом нагреется. Юлия, мигом принеси кусок льду из погреба и новую полоскательную чашку
с водой. Ну, теперь она ушла, я о
деле: мигом, милый Алексей Федорович, извольте отдать мне мое письмо, которое я вам прислала вчера, — мигом, потому что сейчас может прийти маменька, а я не хочу…
— Ах, Lise,
это только шутки
с твоей стороны, но что, если бы ты в самом
деле заснула! — воскликнула госпожа Хохлакова.
— Lise, ты
с ума сошла. Уйдемте, Алексей Федорович, она слишком капризна сегодня, я ее раздражать боюсь. О, горе
с нервною женщиной, Алексей Федорович! А ведь в самом
деле она, может быть, при вас спать захотела. Как
это вы так скоро нагнали на нее сон, и как
это счастливо!
— Я не знаю, о чем вы спросите меня, — выговорил
с зардевшимся лицом Алеша, — я только знаю, что я вас люблю и желаю вам в
эту минуту счастья больше, чем себе самому!.. Но ведь я ничего не знаю в
этих делах… — вдруг зачем-то поспешил он прибавить.
— Пронзили-с. Прослезили меня и пронзили-с. Слишком наклонен чувствовать. Позвольте же отрекомендоваться вполне: моя семья, мои две дочери и мой сын — мой помет-с. Умру я, кто-то их возлюбит-с? А пока живу я, кто-то меня, скверненького, кроме них, возлюбит? Великое
это дело устроил Господь для каждого человека в моем роде-с. Ибо надобно, чтоб и человека в моем роде мог хоть кто-нибудь возлюбить-с…
Лежу
это я и Илюшу в тот
день не очень запомнил, а в тот-то именно
день мальчишки и подняли его на смех в школе
с утра-с: «Мочалка, — кричат ему, — отца твоего за мочалку из трактира тащили, а ты подле бежал и прощения просил».
— «Папа, говорит, папа, я его повалю, как большой буду, я ему саблю выбью своей саблей, брошусь на него, повалю его, замахнусь на него саблей и скажу ему: мог бы сейчас убить, но прощаю тебя, вот тебе!» Видите, видите, сударь, какой процессик в головке-то его произошел в
эти два
дня,
это он
день и ночь об
этом именно мщении
с саблей думал и ночью, должно быть, об
этом бредил-с.
Только стал он из школы приходить больно битый,
это третьего
дня я все узнал, и вы правы-с; больше уж в школу
эту я его не пошлю-с.
—
Это чтобы стих-с, то
это существенный вздор-с. Рассудите сами: кто же на свете в рифму говорит? И если бы мы стали все в рифму говорить, хотя бы даже по приказанию начальства, то много ли бы мы насказали-с? Стихи не
дело, Марья Кондратьевна.
Солидарность в грехе между людьми я понимаю, понимаю солидарность и в возмездии, но не
с детками же солидарность в грехе, и если правда в самом
деле в том, что и они солидарны
с отцами их во всех злодействах отцов, то уж, конечно, правда
эта не от мира сего и мне непонятна.
— О нет, не написал, — засмеялся Иван, — и никогда в жизни я не сочинил даже двух стихов. Но я поэму
эту выдумал и запомнил.
С жаром выдумал. Ты будешь первый мой читатель, то есть слушатель. Зачем в самом
деле автору терять хоть единого слушателя, — усмехнулся Иван. — Рассказывать или нет?
Уж по одним вопросам
этим, лишь по чуду их появления, можно понимать, что имеешь
дело не
с человеческим текущим умом, а
с вековечным и абсолютным.
В самом
деле,
это могла быть молодая досада молодой неопытности и молодого тщеславия, досада на то, что не сумел высказаться, да еще
с таким существом, как Алеша, на которого в сердце его несомненно существовали большие расчеты.
— Длинный припадок такой-с, чрезвычайно длинный-с. Несколько часов-с али, пожалуй,
день и другой продолжается-с. Раз со мной продолжалось
это дня три, упал я
с чердака тогда. Перестанет бить, а потом зачнет опять; и я все три
дня не мог в разум войти. За Герценштубе, за здешним доктором, тогда Федор Павлович посылали-с, так тот льду к темени прикладывал да еще одно средство употребил… Помереть бы мог-с.
Но Григорий Васильевич не приходит-с, потому служу им теперь в комнатах один я-с — так они сами определили
с той самой минуты, как начали
эту затею
с Аграфеной Александровной, а на ночь так и я теперь, по ихнему распоряжению, удаляюсь и ночую во флигеле,
с тем чтобы до полночи мне не спать, а дежурить, вставать и двор обходить, и ждать, когда Аграфена Александровна придут-с, так как они вот уже несколько
дней ее ждут, словно как помешанные.
— От
этого самого страху-с. И как же бы я посмел умолчать пред ними-с? Дмитрий Федорович каждый
день напирали: «Ты меня обманываешь, ты от меня что скрываешь? Я тебе обе ноги сломаю!» Тут я им
эти самые секретные знаки и сообщил, чтобы видели по крайности мое раболепие и тем самым удостоверились, что их не обманываю, а всячески им доношу.
— Я говорил, вас жалеючи. На вашем месте, если бы только тут я, так все бы
это тут же бросил… чем у такого
дела сидеть-с… — ответил Смердяков,
с самым открытым видом смотря на сверкающие глаза Ивана Федоровича. Оба помолчали.
Дело в том, что как раз в
этот вечер ждал он прибытия Грушеньки уже почти наверно; по крайней мере получил он от Смердякова, еще рано поутру, почти заверение, что «они уж несомненно обещали прибыть-с».
Это он припомнил о вчерашних шести гривнах, пожертвованных веселою поклонницей, чтоб отдать «той, которая меня бедней». Такие жертвы происходят как епитимии, добровольно на себя почему-либо наложенные, и непременно из денег, собственным трудом добытых. Старец послал Порфирия еще
с вечера к одной недавно еще погоревшей нашей мещанке, вдове
с детьми, пошедшей после пожара нищенствовать. Порфирий поспешил донести, что
дело уже сделано и что подал, как приказано ему было, «от неизвестной благотворительницы».
Здесь я должен заметить, что
эта последняя беседа старца
с посетившими его в последний
день жизни его гостями сохранилась отчасти записанною.
Но была ли
это вполне тогдашняя беседа, или он присовокупил к ней в записке своей и из прежних бесед
с учителем своим,
этого уже я не могу решить, к тому же вся речь старца в записке
этой ведется как бы беспрерывно, словно как бы он излагал жизнь свою в виде повести, обращаясь к друзьям своим, тогда как, без сомнения, по последовавшим рассказам, на
деле происходило несколько иначе, ибо велась беседа в тот вечер общая, и хотя гости хозяина своего мало перебивали, но все же говорили и от себя, вмешиваясь в разговор, может быть, даже и от себя поведали и рассказали что-либо, к тому же и беспрерывности такой в повествовании сем быть не могло, ибо старец иногда задыхался, терял голос и даже ложился отдохнуть на постель свою, хотя и не засыпал, а гости не покидали мест своих.
Кончается жизнь моя, знаю и слышу
это, но чувствую на каждый оставшийся
день мой, как жизнь моя земная соприкасается уже
с новою, бесконечною, неведомою, но близко грядущею жизнью, от предчувствия которой трепещет восторгом душа моя, сияет ум и радостно плачет сердце…
Библию же одну никогда почти в то время не развертывал, но никогда и не расставался
с нею, а возил ее повсюду
с собой: воистину берег
эту книгу, сам того не ведая, «на
день и час, на месяц и год».
Это великое ожидание верующих, столь поспешно и обнаженно выказываемое и даже
с нетерпением и чуть не
с требованием, казалось отцу Паисию несомненным соблазном, и хотя еще и задолго им предчувствованным, но на самом
деле превысившим его ожидания.
(Он вспоминал потом сам, что в тяжелый
день этот забыл совсем о брате Дмитрии, о котором так заботился и тосковал накануне; забыл тоже снести отцу Илюшечки двести рублей, что
с таким жаром намеревался исполнить тоже накануне.)
Он же в
эти два
дня буквально метался во все стороны, «борясь
с своею судьбой и спасая себя», как он потом выразился, и даже на несколько часов слетал по одному горячему
делу вон из города, несмотря на то, что страшно было ему уезжать, оставляя Грушеньку хоть на минутку без глаза над нею.
О близком же возвращении «офицера», то есть того рокового человека в жизни Грушеньки, прибытия которого она ждала
с таким волнением и страхом, он, странно
это, в те
дни даже и не думал думать.
Правда, что Грушенька
с ним об
этом в самые последние
дни очень молчала.
Окончательный процесс
этого решения произошел
с ним, так сказать, в самые последние часы его жизни, именно
с последнего свидания
с Алешей, два
дня тому назад вечером, на дороге, после того как Грушенька оскорбила Катерину Ивановну, а Митя, выслушав рассказ о том от Алеши, сознался, что он подлец, и велел передать
это Катерине Ивановне, «если
это может сколько-нибудь ее облегчить».
Тогда Митя, все
это предвидевший и нарочно на сей случай захвативший
с собой бумагу и карандаш, четко написал на клочке бумаги одну строчку: «По самонужнейшему
делу, близко касающемуся Аграфены Александровны» — и послал
это старику.
Одним словом, можно бы было надеяться даже-де тысяч на шесть додачи от Федора Павловича, на семь даже, так как Чермашня все же стоит не менее двадцати пяти тысяч, то есть наверно двадцати восьми, «тридцати, тридцати, Кузьма Кузьмич, а я, представьте себе, и семнадцати от
этого жестокого человека не выбрал!..» Так вот я, дескать, Митя, тогда
это дело бросил, ибо не умею
с юстицией, а приехав сюда, поставлен был в столбняк встречным иском (здесь Митя опять запутался и опять круто перескочил): так вот, дескать, не пожелаете ли вы, благороднейший Кузьма Кузьмич, взять все права мои на
этого изверга, а сами мне дайте три только тысячи…
Поскакав на Воловью станцию, Митя хоть и сиял от радостного предчувствия, что наконец-то кончит и развяжет «все
эти дела», тем не менее трепетал и от страху: что станется теперь
с Грушенькой в его отсутствие?
Главное то было нестерпимо обидно, что вот он, Митя, стоит над ним со своим неотложным
делом, столько пожертвовав, столько бросив, весь измученный, а
этот тунеядец, «от которого зависит теперь вся судьба моя, храпит как ни в чем не бывало, точно
с другой планеты».
— Знаю, что по наиважнейшему
делу, Дмитрий Федорович, тут не предчувствия какие-нибудь, не ретроградные поползновения на чудеса (слышали про старца Зосиму?), тут, тут математика: вы не могли не прийти, после того как произошло все
это с Катериной Ивановной, вы не могли, не могли,
это математика.
— А что ж, и по походке. Что же, неужели вы отрицаете, что можно по походке узнавать характер, Дмитрий Федорович? Естественные науки подтверждают то же самое. О, я теперь реалистка, Дмитрий Федорович. Я
с сегодняшнего
дня, после всей
этой истории в монастыре, которая меня так расстроила, совершенная реалистка и хочу броситься в практическую деятельность. Я излечена. Довольно! как сказал Тургенев.