Неточные совпадения
— Пока ни с кем… — дерзко ответил старик. — Да
моей пестрядине с твоим плисом и разговаривать-то
не рука.
— Ах, аспид! ах, погубитель! — застонал старик. — Видел, Михей Зотыч? Гибель
моя, а
не сын… Мы с Булыгиным на ножах, а он, слышь, к Булыгиным. Уж я его, головореза, три раза проклинал и на смирение посылал в степь, и своими руками терзал — ничего
не берет. У других отцов сыновья — замена, а мне нож вострый. Сколько я денег за него переплатил!
— Стрела, а
не девка! — еще больше некстати похвалил ее захмелевший домовладыка. — Вот посмотри, Михей Зотыч, она и мне ложку деревянную приволокет: знает
мой карахтер. Еще
не успеешь подумать, а она уж сделала.
— Михей Зотыч, вот
мои невесты: любую выбирай, — брякнул хозяин без обиняков. — Нет, врешь, Харитину
не отдам! Самому дороже стоит!
Трех дочерей отдал замуж, а доведись — и пообедать ни у одного зятя
не пообедаешь: у писаря мне низко обедать, Пашка Булыгин еще побьет, а немец
мой сам глядит, где бы пообедать.
— Хороши твои девушки, хороши красные… Которую и брать,
не знаю, а начинают с краю. Серафима Харитоновна, видно, богоданной дочкой будет… Галактиона-то
моего видела? Любимый сын мне будет, хоша мы
не ладим с ним… Ну, вот и быть за ним Серафиме. По рукам, сватья…
— Другие и пусть живут по-другому, а нам и так ладно. Кому надо, так и
моих маленьких горниц
не обегают. Нет, ничего, хорошие люди
не брезгуют… Много у нас в Заполье этих других-то развелось. Модники… Смотреть-то на них тошно, Михей Зотыч. А все через баб… Испотачили бабешек, вот и мутят: подавай им все по-модному.
— Да ты
не бойся, Устюша, — уговаривал он дичившуюся маленькую хозяйку. — Михей Зотыч, вот и
моя хозяйка. Прошу любить да жаловать… Вот ты
не дождался нас, а то мы бы как раз твоему Галактиону в самую пору. Любишь чужого дедушку, Устюша?
— Ну,
моего немца вы оставьте, мамынька. Вы ему теперь цены еще
не знаете.
— Зачем? — удивился Штофф. — О, батенька, здесь можно сделать большие дела!.. Да, очень большие! Важно поймать момент… Все дело в этом. Край благодатный, и кто пользуется его богатствами? Смешно сказать… Вы посмотрите на них: никто дальше насиженного мелкого плутовства
не пошел, или скромно орудует на родительские капиталы, тоже нажитые плутовством. О, здесь можно развернуться!.. Только нужно людей, надежных людей.
Моя вся беда в том, что я русский немец… да!
— Мы ведь тут, каналья ты этакая, живем одною семьей, а я у них, как посаженый отец на свадьбе… Ты, ангел
мой, еще
не знаешь исправника Полупьянова. За глаза меня так навеличивают. Хорош мальчик, да хвалить некому… А впрочем,
не попадайся, ежели что — освежую… А русскую хорошо пляшешь?
Не умеешь? Ах ты, пентюх!.. А вот постой, мы Харитину в круг выведем. Вот так девка: развей горе веревочкой!
— Харитина, помнишь
мою свадьбу? — заговорил он,
не открывая глаз, — ему страстно хотелось исповедаться. — Тогда в моленной… У меня голова закружилась… и потом весь вечер я видел только тебя. Это грешно… я мучился… да. А потом все прошло… я привык к жене… дети пошли… Помнишь, как ты меня целовала тогда на мельнице?
— Это ваше счастие… да… Вот вы теперь будете рвать по частям, потому что боитесь влопаться, а тогда, то есть если бы были выучены, начали бы глотать большими кусками, как этот ваш Мышников… Я знаю несколько таких полированных купчиков, и все на одну колодку… да. Хоть ты его в семи водах
мой, а этой вашей купеческой жадности
не отмыть.
— А между тем обидно, Тарас Семеныч. Поставьте себя на
мое место. Ведь еврей такой же человек. Среди евреев есть и дураки и хорошие люди. Одним словом, предрассудок. А что верно, так это то, что мы люди рабочие и из ничего создаем капиталы. Опять-таки: никто
не мешает работать другим. А если вы
не хотите брать богатства, которое лежит вот тут, под носом… Упорно
не хотите. И средства есть и энергия, а только
не хотите.
— Конечно, конечно… Виноват, у вас является сам собой вопрос, для чего я хлопочу? Очень просто. Мне
не хочется, чтобы
моя дочь росла в одиночестве. У детей свой маленький мир, свои маленькие интересы, радости и огорчения. По возрасту наши девочки как раз подходят, потом они будут дополнять одна другую, как представительницы племенных разновидностей.
— Плохая наша ворожба, Флегонт Васильич. Михей-то Зотыч того, разнемогся, в лежку лежит. Того гляди, скапутится. А у меня та причина, что ежели он помрет, так жалованье
мое все пропадет. Денег-то я еще и
не видывал от него, а уж второй год живу.
— Вы уж как там знаете, а я
не могу, — упрямо повторял Полуянов на все увещания следователя. — Судите меня одного, а другие сами про себя знают… да.
Моя песенка спета, зачем же лишний грех на душу брать? Относительно себя ничего
не утаю.
—
Не перешибай.
Не люблю… Говорю тебе русским языком: все подлецы. И первые подлецы —
мои зятья… Молчи, молчи! Пашка Булыгин десятый год грозится меня удавить, немец Штофф продаст, Полуянов арестант, Галактион сам продался, этот греческий учителишка тоже оборотень какой-то… Никому
не верю! Понимаешь?
— Да я, Галактион Михеич… Ни боже
мой!.. Да мне наплевать, хоть вовсе ее
не будь… Уж я заслужу!..
— А на всякий случай, папаша, запомните
мою цену. Мало ли что
не бывает на свете.
Не прежние времена, папаша.
— Ах, братец ты
мой! — ахал старик, встряхивая головой. — Покойник-то к счастью, а все-таки тово…
не совсем правильно. Ах ты, братец, и угораздило тебя!
— Да ведь письмо
не подписано? Наконец,
моя роль в этом деле самая жалкая… Я
не могу даже избить этого мерзавца.
— Заметьте, что раньше мы могли сойтись на более выгодных для вас условиях, — заметил Стабровский на прощанье. — А затем, я сейчас мог бы предложить вам еще более тяжелые… Но это
не в
моих правилах, и я никому
не желаю зла.
— Поздравьте: мы все кончили, — весело проговорил он. — Да, все… Хорошо то, что хорошо кончается. А затем, я приехал напомнить вам свое обещание… Я вам открываю кредит в пятьдесят тысяч. Хоть в воду их бросьте. Сам я
не могу принять участия в вашем пароходном деле, потому что
мой принцип —
не разбрасываться. Надеюсь, что мы всегда останемся друзьями.
— Отдай
мои деньги, ничего знать
не хочу!..
— Это уже дело
мое, папаша, у вас я, кажется, еще
не просил ничего.
— Вы никогда
не думали, славяночка, что все окружающее вас есть замаскированная ложь? Да… Чтобы вот вы с Дидей сидели в такой комнате, пользовались тюремным надзором мисс Дудль, наконец
моими медицинскими советами, завтраками, пользовались свежим бельем, — одним словом, всем комфортом и удобством так называемого культурного существования, — да, для всего этого нужно было пустить по миру тысячи людей. Чтобы Дидя и вы вели настоящий образ жизни, нужно было сделать тысячи детей нищими.
— Представьте себе, что
мои компаньоны распространяют про меня… Я и разорил их и погубил дело, а все заключается только в том, что они
не выдержали характера и струсили раньше времени.
—
Не прикажете ли водочки, Илья Фирсыч? Закусочку соорудим. А то чайку можно сообразить. Ах, боже
мой! Вот, можно сказать: сурприз. Отец родной… благодетель!
— Что-о-о? — зарычал Полуянов,
не веря собственным глазам. — Газета? в
моем участке? Да кто это смел, а? Газета? Ха-ха!
— Поживешь с
мое, так и сама будешь то же говорить. Мудрено ведь живого человека судить… Взять хоть твоего Стабровского: он ли
не умен, он ли
не хорош у себя дома, — такого человека и
не сыщешь, а вышел на улицу — разбойник… Без ножа зарежет. Вот тут и суди.
— А Полуянов? Вместе с мельником Ермилычем приехал, потребовал сейчас водки и хвалится, что засудит меня, то есть за
мое показание тогда на суде. Мне, говорит, нечего терять… Попадья со страхов убежала в суседи, а я вот сижу с ними да слушаю. Конечно, во-первых, я нисколько его
не боюсь, нечестивого Ахава, а во-вторых, все-таки страшно…
— Нет, постойте… Вот ты, поп Макар, предал меня, и ты, Ермилыч, и ты, Тарас Семеныч, тоже… да. И я свою чашу испил до самого дна и понял, что есть такое суета сует, а вы этого
не понимаете. Взгляните на
мое рубище и поймете: оно молча вопиет… У вас будет своя чаша… да. Может быть, похуже
моей… Я-то уж смирился, перегорел душой, а вы еще преисполнены гордыни… И первого я попа Макара низведу в полное ничтожество. Слышишь, поп?
—
Не будет с
моей стороны нескромным вопросом, если спрошу: за что?
— А ты
не заметил ничего, родимый
мой? Мы-то тут споримся, да перекоряемся, да худые слова выговариваем, а он нас толкает да толкает… Я-то это давно примечаю, а как он швырнул тебя в снег… А тут и сам объявился в прескверном образе… Ты думаешь, это углевозы ехали? Это он ехал с своим сонмом, да еще посмеялся над нами… Любо ему, как скитники вздорят.
— Это уж
мое дело. Ведь я
не спрашиваю, где вы деньги берете. Одним словом, нам нечего разговаривать.
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему
не снились никогда. // Меж тем как мы, враги Гимена, // В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… //
Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни был рожден.
Я плачу… если вашей Тани // Вы
не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в
моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К
моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к
моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите
мой печальный глас: // Всё те же ль вы? другие ль девы, // Сменив,
не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый
не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И о былом воспоминать?
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но та, которую
не смею // Тревожить лирою
моею, // Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Вот, окружен своей дубравой, // Петровский замок. Мрачно он // Недавнею гордится славой. // Напрасно ждал Наполеон, // Последним счастьем упоенный, // Москвы коленопреклоненной // С ключами старого Кремля; // Нет,
не пошла Москва
моя // К нему с повинной головою. //
Не праздник,
не приемный дар, // Она готовила пожар // Нетерпеливому герою. // Отселе, в думу погружен, // Глядел на грозный пламень он.