Неточные совпадения
Вся семья жалась в нижнем, этаже, в маленьких, низких комнатах, а парадный верх служил только
для приемов.
Жених держал себя с большим достоинством и знал
все порядки по свадебному делу. Он приезжал каждый день и проводил с невестой как раз столько времени, сколько нужно — ни больше, ни меньше. И остальных девушек не забывал:
для каждой у него было свое словечко.
Все невестины подруги полюбили Галактиона Михеича, а старухи шептали по углам...
Такое поведение, конечно, больше
всего нравилось Анфусе Гавриловне, ужасно стеснявшейся сначала перед женихом за пьяного мужа, а теперь жених-то в одну руку с ней
все делал и даже сам укладывал спать окончательно захмелевшего тестя. Другим ужасом
для Анфусы Гавриловны был сын Лиодор, от которого она прямо откупалась: даст денег, и Лиодор пропадет на день, на два. Когда он показывался где-нибудь на дворе, девушки сбивались, как овечье стадо, в одну комнату и запирались на ключ.
Были и свои винокуры, но это был народ
все мелкий, работавший с грехом пополам
для местного потребления, а Стабровский затевал громадное, миллионное дело и повел его сильною рукой.
Винокуренный завод Стабровского находился
всего в двадцати верстах от Суслона, и это сразу придало совершенно другое значение новому хлебному рынку.
Для этого завода ежегодно имелось в виду скупать до миллиона пудов ржи, а это что-нибудь значило. Старик Колобов только ахнул, когда услышал про новую затею.
Штофф только улыбнулся. Он никогда не оскорблялся и славился своим хладнокровием. Его еще никто не мог вывести из себя, хотя случаев
для этого было достаточно. Михей Зотыч от
всей души возненавидел этого увертливого немца и считал его главною причиной
всех грядущих зол.
Больше отец и сын не проговорили ни одного слова.
Для обоих было
все ясно, как день. Галактион, впрочем, этого ожидал и вперед приготовился ко
всему. Он настолько владел собой, что просмотрел с отцом
все книги, отсчитался по разным статьям и дал несколько советов относительно мельницы.
— Да вы первый. Вот возьмите хотя ваше хлебное дело: ведь оно, говоря откровенно, ушло от вас. Вы упустили удобный момент, и какой-нибудь старик Колобов отбил целый хлебный рынок. Теперь другие потянутся за ним, а Заполье будет падать, то есть ваша хлебная торговля. А
все отчего? Колобов высмотрел центральное место
для рынка и воспользовался этим. Постройте вы крупчатные мельницы раньше его, и ему бы ничего не поделать… да. Упущен был момент.
Для Ечкина это было совсем не убедительно. Он развил широкий план нового хлебного дела, как оно ведется в Америке. Тут были и элеватор, и подъездные пути, и скорый кредит, и заграничный экспорт, и интенсивная культура, — одним словом,
все, что уже существовало там, на Западе. Луковников слушал и мог только удивляться. Ему начинало казаться, что это какой-то сон и что Ечкин просто его морочит.
— Ну, славяночка, будем знакомиться. Это вот моя славяночка. Ее зовут Дидей. Она считает себя очень умной и думает, что мир сотворен специально только
для нее, а
все остальные девочки существуют на свете только так, между прочим.
Очень уж он любил свою дочурку и
для нее в первый раз поступился старинкой, особенно когда Стабровский в целом ряде серьезных бесед выяснил ему во
всех подробностях план того образования, который должны были пройти рука об руку обе славянки.
Познакомив с женой, Стабровский провел гостя прежде
всего в классную, где рядом с партой Диди стояла уже другая новенькая парта
для Устеньки. На стенах висели географические карты и рисунки, два шкафа заняты были книгами, на отдельном столике помещался громадный глобус.
— Вам ближе знать, Илья Фирсыч, — политично заметил Луковников. — Я
для вашей же пользы говорю… Неровен час,
все может быть.
Увлеченный своими планами, Полуянов совершенно забыл о своих родственных отношениях к Малыгиным и Булыгиным, почесал в затылке и только плюнул. Как это раньше он не сообразил?.. Да, бывают удивительные случаи, а
все проклятое похмелье. Просто какой-то анекдот.
Для восстановления сил тесть и зять напились вместе.
Галактион вернулся домой только вечером на другой день. Серафима бросилась к окну и видела, как от ворот отъезжал извозчик.
Для нее теперь было
все ясно. Он вошел сердитый, вперед приготовившись к неприятной сцене.
— Прост, да про себя, Галактион Михеич. Даже весьма понимаем. Ежели Стабровский только по двугривенному получит с каждого ведра чистого барыша, и то составит сумму… да. Сорок тысяч голеньких в год. Завод-то стоит
всего тысяч полтораста, — ну, дивиденд настоящий. Мы
все, братец, тоже по-своему-то рассчитали и дело вот как понимаем… да. Конечно, у Стабровского капитал, и
все для него стараются.
Весь город сбежался смотреть на новый суд и старого грешника, так что не хватало места и
для десятой доли желающих.
Если б его и совсем не было на свете, так
для нее решительно
все равно.
— Не понимаешь?
Для других я лишенный прав и особенных преимуществ, а
для тебя муж… да. Другие-то теперь радуются, что Полуянова лишили
всего, а сами-то еще хуже Полуянова… Если бы не этот проклятый поп, так я бы им показал. Да еще погоди, доберусь!.. Конечно, меня сошлют, а я их оттуда добывать буду… хха! Они сейчас радуются, а потом я их
всех подберу.
Великолепный подъезд, отделанная дубом передняя, широкая лестница, громадный зал с дубовыми конторками
для служащих, кассирская с металлической сеткой, комната правления с зеленым столом и солидною мебелью, приемная, — одним словом,
все в солидно-деловом, банковском стиле.
— Хотите, чтобы я сказал вам
все откровенно? Штофф именно
для такого дела не годится… Он слишком юрок и не умеет внушать к себе доверия, а затем тут
все дело в такте. Наконец, мешает просто его немецкая фамилия… Вы понимаете меня?
Для вас это будет хорошим опытом.
— А вы не сердитесь на нашу деревенскую простоту, Харитина Харитоновна, потому как у нас
все по душам… А я-то так кругом обязан Ильей Фирсычем, по гроб жизни. Да и так люди не чужие… Ежели, напримерно, вам насчет денежных средств, так с нашим удовольствием. Конешно, расписочку там на всякий случай выдадите, — это так,
для порядку, а только несумлевайтесь.
Весь перед вами, в там роде, как свеча горю.
Для Галактиона
вся зима вышла боевая, и он теперь только понял, что значит «дохнуть некогда». Он под руководством Стабровского выучился работать по-настоящему, изо дня в день, из часа в час, и эта неустанная работа затягивала его
все сильнее и сильнее. Он чувствовал себя и легко и хорошо, когда был занят.
Галактион просто ужаснулся, когда Стабровский еще раз обстоятельнейшим образом познакомил его со
всеми подробностями кабацкой географии и наступательного плана кабацкой стратегии. Вперед намечены были главные боевые пункты, места
для вирных складов и целая сеть кабаков, имевших в виду парализовать деятельность Прохорова и К°.
Как за последний якорь спасения, доктор хватался за святую науку, где его интересовала больше
всего психиатрия, но здесь он буквально приходил в ужас, потому что в самом себе находил яркую картину
всех ненормальных психических процессов. Наука являлась
для него чем-то вроде обвинительного акта. Он бросил книги и спрятал их как можно дальше, как преступник избывает самых опасных свидетелей своего преступления.
—
Все это вы, тятенька, так говорите
для морали, а мы вам завсегда рады… Уж так рады… Чайку бы вечерком откушать.
— Хорошо, хорошо. Помру, так вам же
все достанется. Не
для себя хлопочу.
— Н-но-о?!. И что такое только будет… Как бы только Михей Зотыч не выворотился… До него успевать буду уж как-нибудь, а то
всю музыку испортит. Ах, Галактион Михеич, отец ты наш!.. Да мы
для тебя ничего не пожалеем!
Вечером этого дня дешевка закончилась. Прохоров был сбит и закрыл кабаки под предлогом, что
вся водка вышла. Галактион сидел у себя и подсчитывал, во сколько обошлось это удовольствие. Получалась довольно крупная сумма, причем он не мог не удивляться, что Стабровский в своей смете на конкуренцию предусмотрел почти из копейки в копейку ее стоимость специально
для Суслона. Именно за этим занятием накрыл Галактиона отец. Он, по обыкновению, пробрался в дом через кухню.
Заветная мечта Галактиона исполнялась. У него были деньги
для начала дела, а там уже
все пойдет само собой. Ему ужасно хотелось поделиться с кем-нибудь своею радостью, и такого человека не было. По вечерам жена была пьяна, и он старался уходить из дому. Сейчас он шагал по своему кабинету и молча переживал охватившее его радостное чувство. Да, целых четыре года работы, чтобы получить простой кредит. Но это было
все, самый решительный шаг в его жизни.
— Да уж не беспокойтесь, тятенька… Уж
для богоданной маменьки готов надвое расколоться. Что же, предел…
все там будем.
Похороны были устроены самые пышные. Харитон Артемьич ничего не жалел, и ему
все казалось, что бедно. Замараев терял голову, как устроить еще пышнее. Кажется, уж
всего достаточно… Поминальный стол на полтораста персон,
для нищей братии отведен
весь низ и людская, потом милостыня развозилась по
всему городу возами.
— Как
для чего? А не хочу дурой быть… Вот Серафима помрет, ты и женишься на другой. Я
все обдумала вперед, и меня не проведешь.
Встреча с отцом вышла самая неудобная, и Галактион потом пожалел, что ничего не сделал
для отца. Он говорил со стариком не как сын, а как член банковского правления, и старик этого не хотел понять. Да и можно бы
все устроить, если бы не Мышников, — у Галактиона с последним оставались попрежнему натянутые отношения.
Для очищения совести Галактион отправился к Стабровскому, чтобы переговорить с ним на дому. Как на грех, Стабровский куда-то уехал. Галактиона приняла Устенька.
— Вы меня гоните, Болеслав Брониславич, — ответила Устенька. — То есть я не так выразилась. Одним словом, я не желаю сама уходить из дома, где чувствую себя своей. По-моему, я именно сейчас могу быть полезной
для Диди, как никто. Она только со мной одной не раздражается, а это самое главное, как говорит доктор. Я хочу хоть чем-нибудь отплатить вам за ваше постоянное внимание ко мне. Ведь я
всем обязана вам.
Полчаса, проведенные в накуренной комнате, явились
для Устеньки роковою гранью, навсегда отделившею ее от той среды, к которой она принадлежала по рождению и по воспитанию. Возвращаясь домой, она чувствовала себя какою-то изменницей и живо представляла себе негодующую и возмущенную мисс Дудль… Ей хотелось и плакать, и смеяться, и куда-то идти,
все вперед, далеко.
Ведь он
всю жизнь думал только о себе и своих планах, а женщины
для него являлись только печальною необходимостью.
Харченко действительно имел виды на Полуянова, — он теперь на
всех людей смотрел с точки зрения завзятого газетчика. Мир делился на две половины: людей, нужных
для газеты, и — людей бесполезных.
Стабровский никогда и ничего не делал даром, и Устенька понимала, что, сближаясь с Харченкой, он, с одной стороны, проявлял свою полную независимость по отношению к Мышникову, с другой — удовлетворял собственному тяготению к общественной деятельности, и с третьей — организовал
для своей Диди общество содержательных людей. В логике Стабровского
все в конце концов сводилось к этой Диде, которая была уже взрослою барышней.
Устенька не без ловкости перевела разговор на другую тему, потому что Стабровскому, видимо, было неприятно говорить о Галактионе. Ему показалось в свою очередь, что девушка чего-то не договаривает. Это еще был первый случай недомолвки. Стабровский продумал
всю сцену и пришел к заключению, что Устенька пришла специально
для этого вопроса. Что же, это ее дело. Когда девушка уходила, Стабровский с особенной нежностью простился с ней и два раз поцеловал ее в голову.
Это хладнокровие возмутило даже Мышникова. Кстати, патентованные несгораемые шкафы не выдержали опыта, и в них
все сгорело. Зато Вахрушка спас свои капиталы и какую-то дрянь, спрятав
все в печке. Это, кажется, был единственный поучительный результат
всего запольского пожара, и находчивость банковского швейцара долго служила темой
для разговоров.
Он хохотал потому, что теперь
для него сделалось
все совершенно ясно.
Для Михея Зотыча
все сделалось ясно. Он тоже вылез из саней и бухнул в ноги Анфиму.
Михей Зотыч только слушал и молчал, моргая своими красными веками. За двадцать лет он мало изменился, только сделался ниже. И
все такой же бодрый, хотя уж ему было под девяносто. Он попрежнему сосал ржаные корочки и запивал водой. Старец Анфим оставался
все таким же черным жуком. Время
для скитников точно не существовало.
«Земской барышней» оказалась Устенька, которая приехала с какими-то молодыми людьми устраивать в Суслоне столовую
для голодающих. Мельник Ермилыч в качестве земского гласного помогал. Он уже целое трехлетие «служил» в земстве и лез из кожи, чтобы чем-нибудь выдвинуться. Конечно, он поступал во
всем, руководствуясь советами Замараева.
— Поговорим, папа, серьезно… Я смотрю на брак как на дело довольно скучное, а
для мужчины и совсем тошное. Ведь брак
для мужчины — это лишение
всех особенных прав, и твои принцы постоянно бунтуют, отравляют жизнь и себе и жене.
Для чего мне муж-герой? Мне нужен тот нормальный средний человек, который терпеливо понесет свое семейное иго. У себя дома ведь нет ни героев, ни гениев, ни особенных людей, и в этом, по-моему, секрет того крошечного, угловатого эгоизма, который мы называем семейным счастьем.
Недоразумение выходило
все из-за того же дешевого сибирского хлеба. Компаньоны рассчитывали сообща закупить партию, перевести ее по вешней воде прямо в Заполье и поставить свою цену. Теперь благодаря пароходству хлебный рынок окончательно был в их руках. Положим, что наличных средств
для такой громадной операции у них не было, но ведь можно было покредитоваться в своем банке. Дело было вернее смерти и обещало страшные барыши.
Именно это и понимал Стабровский, понимал в ней ту энергичную сибирскую женщину, которая не удовлетворится одними словами, которая
для дела пожертвует
всем и будет своему мужу настоящим другом и помощником. Тут была своя поэзия, — поэзия силы, широкого размаха энергии и неудержимого стремления вперед.
Для Устеньки это была еще первая смерть близкого человека, и она в первый раз переживала
все ощущения, которые вызываются такими событиями.