Неточные совпадения
Описываемая сцена происходила на улице, у крыльца суслонского волостного правления. Летний вечер был на исходе, и возвращавшийся с покосов народ не останавливался около волости: наработавшиеся за день рады были месту. Старика окружили
только те мужики, которые привели его с покоса,
да несколько других, страдавших неизлечимым любопытством. Село было громадное, дворов в пятьсот, как все сибирские села, но в страду оно безлюдело.
— И писарь богатимый… Не разберешь, кто кого богаче. Не житье им здесь, а масленица… Мужики богатые, а земля — шуба шубой. Этого и званья нет, штобы навоз вывозить на пашню: земля-матушка сама родит. Вот какие места здесь… Крестьяны государственные, наделы у них большие, — одним елевом, пшеничники. Рожь сеют
только на продажу…
Да тебе-то какая печаль? Вот привязался человек!
Одно имя суслонского писаря заставило хозяина даже подпрыгнуть на месте. Хороший мужик суслонский писарь?
Да это прямой разбойник,
только ему нож в руки дать… Живодер и христопродавец такой, каких белый свет не видывал. Харитон Артемьич раскраснелся, закашлялся и замахал своими запухшими красными руками.
—
Да стыдно мне, Михей Зотыч, и говорить-то о нем: всему роду-племени покор. Ты вот
только помянул про него, а мне хуже ножа… У нас Анна-то и за дочь не считается и хуже чужой.
Это замечание поставило хозяина в тупик: обидеться или поворотить на шутку? Вспомнив про дочерей, он
только замычал. Ответил бы Харитон Артемьич, — ох, как тепленько бы ответил! —
да лиха беда, по рукам и ногам связан. Провел он дорогого гостя в столовую, где уже был накрыт стол, уставленный винами и закусками.
Хозяйку огорчало главным образом то, что гость почти ничего не ел, а
только пробовал. Все свои ржаные корочки сосет
да похваливает. Зато хозяин не терял времени и за жарким переехал на херес, — значит, все было кончено, и Анфуса Гавриловна перестала обращать на него внимание. Все равно не послушает после третьей рюмки и устроит штуку. Он и устроил, как
только она успела подумать.
Летом Хлебная улица пустовала, и у лавок без дела слонялись
только приказчики
да подрушные.
— Есть и такой грех. Не пожалуемся на дела, нечего бога гневить. Взысканы через число…
Только опять и то сказать, купца к купцу тоже не применишь. Старинного-то, кондового купечества немного осталось, а развелся теперь разный мусор. Взять вот хоть этих степняков, — все они с бору
да с сосенки набрались. Один приказчиком был, хозяина обворовал и на воровские деньги в люди вышел.
— Женишок, нечего хаять, хорош, а
только капитал у них сумнительный,
да и делить его придется промежду тремя братьями, — говорила тетка со стороны мужа. — На запольских-то невест всякий позарится, кому и не надо.
— Зачем? — удивился Штофф. — О, батенька, здесь можно сделать большие дела!..
Да, очень большие! Важно поймать момент… Все дело в этом. Край благодатный, и кто пользуется его богатствами? Смешно сказать… Вы посмотрите на них: никто дальше насиженного мелкого плутовства не пошел, или скромно орудует на родительские капиталы, тоже нажитые плутовством. О, здесь можно развернуться!..
Только нужно людей, надежных людей. Моя вся беда в том, что я русский немец…
да!
— Это, голубчик, гениальнейший человек, и другого такого нет, не было и не будет.
Да… Положим, он сейчас ничего не имеет и бриллианты поддельные, но я отдал бы ему все, что имею. Стабровский тоже хорош,
только это уж другое: тех же щей,
да пожиже клей. Они там, в Сибири, большие дела обделывали.
Галактион
только улыбнулся. Ушло время учить
да свою волю родительскую показывать. Женился из-под палки, — чего же еще нужно?
Оставалось
только перевезти его
да заложить фундамент.
Галактион объяснил, и писарь
только развел руками.
Да, хитрая штучка, и без денег и с деньгами. Видно, не старые времена, когда деньги в землю закапывали
да по подпольям прятали. Вообще умственно. Писарь начинал смотреть теперь на Галактиона с особенным уважением, как на человека, который из ничего сделает, что захочет. Ловкий мужик, нечего оказать.
— Как же ты мог любить, когда совсем не знал меня?
Да я тебе и не нравилась. Тебе больше нравилась Харитина. Не отпирайся, пожалуйста, я все видела, а
только мне было тогда почти все равно. Очень уж надоело в девицах сидеть. Тоска какая-то, все не мило. Я даже злая сделалась, и мамаша плакала от меня. А теперь я всех люблю.
Больше всего доставлял хлопот дорогой тестюшка, с которым никто не мог управиться, кроме Галактиона. Старших дочерей он совсем не признавал,
да и любимицу Харитину тоже. Раз ночью с ним сделалось совсем дурно. Стерегший гостя Вахрушка
только махал руками.
Эти слова каждый раз волновали Галактиона. Деревня тоже давно надоела ему,
да и делать здесь было нечего, — и без него отец с Емельяном управятся. Собственно удерживало Галактиона последнее предприятие: он хотел открыть дорогу зауральской крупчатке туда, на Волгу, чтоб обеспечить сбыт надолго. Нужно было
только предупредить других, чтобы снять сливки.
— А какие там люди, Сима, — рассказывал жене Галактион, — смелые
да умные! Пальца в рот не клади… И все дело ведется в кредит. Капитал — это вздор.
Только бы умный
да надежный человек был, а денег сколько хочешь. Все дело в обороте. У нас здесь и капитал-то у кого есть, так и с ним некуда деться. Переваливай его с боку на бок, как дохлую лошадь. Все от оборота.
Серафима слушала мужа
только из вежливости. В делах она попрежнему ничего не понимала.
Да и муж как-то не умел с нею разговаривать. Вот, другое дело, приедет Карл Карлыч, тот все умеет понятно рассказать. Он вот и жене все наряды покупает и даже в шляпах знает больше толку, чем любая настоящая дама. Сестра Евлампия никакой заботы не знает с мужем, даром, что немец, и щеголяет напропалую.
—
Да очень понимаю… Делать мне нечего здесь, вот и весь разговор. Осталось
только что в Расею крупчатку отправлять… И это я устроил.
— Харитина, помнишь мою свадьбу? — заговорил он, не открывая глаз, — ему страстно хотелось исповедаться. — Тогда в моленной… У меня голова закружилась… и потом весь вечер я видел
только тебя. Это грешно… я мучился…
да. А потом все прошло… я привык к жене… дети пошли… Помнишь, как ты меня целовала тогда на мельнице?
— Муж? — повторила она и горько засмеялась. — Я его по неделям не вижу… Вот и сейчас закатился в клуб и проиграет там до пяти часов утра, а завтра в уезд отправится.
Только и видела… Сидишь-сидишь одна, и одурь возьмет. Тоже живой человек… Если б еще дети были… Ну,
да что об этом говорить!.. Не стоит!
— Ха-ха! Мне нравится этот вежливый способ грабежа.
Да… Не
только ограбят, но еще спросят, с которого конца. Все по закону, главное… Ах, милые люди!
Умный старик понимал, что попрежнему девушку воспитывать нельзя, а отпустить ее в гимназию не было сил. Ведь
только и свету было в окне, что одна Устенька.
Да и она тосковать будет в чужом городе. Думал-думал старик, и ничего не выходило; советовался кое с кем из посторонних — тоже не лучше. Один совет — отправить Устеньку в гимназию. Легко сказать, когда до Екатеринбурга больше четырехсот верст! Выручил старика из затруднения неожиданный и странный случай.
Дело вышло как-то само собой. Повадился к Луковникову ездить Ечкин. Очень он не нравился старику, но, нечего делать, принимал его скрепя сердце. Сначала Ечкин бывал
только наверху, в парадной половине, а потом пробрался и в жилые комнаты.
Да ведь как пробрался: приезжает Луковников из думы обедать, а у него в кабинете сидит Ечкин и с Устенькой разговаривает.
— Хороша дочка Аннушка,
только хвалит мать
да бабушка.
— Я говорю к примеру… Мало ли есть других дел, Тарас Семеныч?
Только нужны люди и деньги…
да.
— Все видел своими глазами, — уверял Ечкин. —
Да, все это существует. Скажу больше: будет и у нас, то есть здесь. Это
только вопрос времени.
Эта забота об Устеньке постороннего человека растрогала старика до слез, и он
только молча пожал руку человеку, которому не верил и которого в чем-то подозревал.
Да, не знаешь, где потеряешь, где найдешь.
— Вам-то какая забота припала? — накидывалась Анфуса Гавриловна на непрошенных заступниц. — Лучше бы за собой-то смотрели…
Только и знаете, что хвостами вертите. Вот я сдеру шляпки-то,
да как примусь обихаживать.
— Вот я здесь
только что сидела с Мышниковым…
да.
Увлеченный своими планами, Полуянов совершенно забыл о своих родственных отношениях к Малыгиным и Булыгиным, почесал в затылке и
только плюнул. Как это раньше он не сообразил?..
Да, бывают удивительные случаи, а все проклятое похмелье. Просто какой-то анекдот. Для восстановления сил тесть и зять напились вместе.
— Что тут обсуждать, когда я все равно ничего не понимаю? Такую дуру вырастили тятенька с маменькой… А знаешь что? Я проживу не хуже, чем теперь…
да. Будут у меня руки целовать,
только бы я жила попрежнему. Это уж не Мышников сделает, нет… А знаешь, кто?
— Ведь я младенец сравнительно с другими, — уверял он Галактиона, колотя себя в грудь. — Ну, брал… ну, что же из этого? Ведь по грошам брал, и даже стыдно вспоминать, а кругом воровали на сотни тысяч. Ах, если б я
только мог рассказать все!.. И все они правы, а я вот сижу.
Да это что… Моя песня спета. Будет, поцарствовал. Одного бы
только желал, чтобы меня выпустили на свободу всего на одну неделю: первым делом убил бы попа Макара, а вторым — Мышникова. Рядом бы и положил обоих.
— Ну, я скажу тебе, голубчик, по секрету, ты далеко пойдешь… Очень далеко. Теперь ваше время…
да.
Только помни старого сибирского волка, исправника Полуянова: такова бывает превратность судьбы. Был человек — и нет человека.
— Меня удивляет ваша радость. Вы ведь рады именно потому, что, наконец, избавляетесь от меня,
да? А
только нужно спросить и меня: а может быть, я не согласна?
—
Да так… Вот ты теперь ешь пирог с луком, а вдруг протянется невидимая лапа и цап твой пирог.
Только и видел… Ты пасть-то раскрыл, а пирога уж нет. Не понимаешь? А дело-то к тому идет и даже весьма деликатно и просто.
— Уж как господь пошлет, а я
только об одном молюсь, как бы я с него лишнего не взял…
да. Вот теперь попадье пришел помогать столы ставить.
Только издали доносились обрывки пьяных песен,
да на Ключевой гоготали сторожившиеся гуси.
— Прост,
да про себя, Галактион Михеич. Даже весьма понимаем. Ежели Стабровский
только по двугривенному получит с каждого ведра чистого барыша, и то составит сумму…
да. Сорок тысяч голеньких в год. Завод-то стоит всего тысяч полтораста, — ну, дивиденд настоящий. Мы все, братец, тоже по-своему-то рассчитали и дело вот как понимаем…
да. Конечно, у Стабровского капитал, и все для него стараются.
— Э, деньги одинаковы!
Только бы нажить. Ведь много ли мне нужно, Галактион Михеич? Я
да жена — и все тут. А без дела обидно сидеть, потому как чувствую призвание. А деньги будут, можно и на церковь пожертвовать и слепую богадельню устроить, мало ли что!
— Думал: помру, — думал он вслух. — Тяжело душеньке с грешным телом расставаться… Ох, тяжело! Ну, лежу и думаю:
только ведь еще жить начал… Раньше-то в египетской работе состоял, а тут на себя…
да…
— Сами управимся, бог даст… а ты
только плант наведи. Не следовало бы тебе по-настоящему так с отцом разговаривать, — ну,
да уж бог с тобой… Яйца умнее курицы по нынешним временам.
— Чего забыл? — точно рванул Галактион. — А вот это самое…
да. Ведь я домой поехал, а дома-то и нет… жена постылая в дому… родительское благословение, навеки нерушимое… Вот я и вернулся, чтобы сказать…
да… сказать… Ведь все знают, — не скроешь. А
только никто не знает, что у меня вся душенька выболела.
— Ах, нехорошо, брат!.. И мы не без греха прожили… всячески бывало.
Только оно тово… Вот ты вырасти свою дочь…
Да, вырасти!..
— Вся надежда у меня
только на тебя была, Галактион, — заговорила Анфуса Гавриловна, не вытирая слез, —
да. А ты вот что придумал.
— За одно благодарю бога, именно, что у нас нет детей…
да. Ты
только подумай, Харитина, что бы их ждало впереди? Страшно подумать. Добрые люди показывали бы пальцами… Благодарю господа за его великую милость!
— А вот и пустит. И еще спасибо скажет, потому выйдет так, что я-то кругом чиста. Мало ли что про вдову наболтают,
только ленивый не скажет. Ну, а тут я сама объявлюсь, — ежели бы была виновата, так не пошла бы к твоей мамыньке. Так я говорю?.. Всем будет хорошо…
Да еще что, подошлем к мамыньке сперва Серафиму. Еще того лучше будет… И ей будет лучше: как будто промежду нас ничего и не было… Поняла теперь?
—
Да ты
только мамыньке скажи, Серафима.
— О
да!..
Только вам нечего бояться конкуренции с ним, Болеслав Брониславич. Конечно, у них дело старинное, установившееся, а у вас есть свои преимущества в рынке и в перевозке.