Неточные совпадения
— Да я же тебе
говорю,
что ничего не знаю, как
и все другие. Никто ничего не знает, а потом видно будет.
— Отчего же ты мне прямо не сказал,
что у вас Мосей смутьянит? — накинулся Петр Елисеич
и даже покраснел. — Толкуешь-толкуешь тут, а о главном молчишь… Удивительные, право, люди: все с подходцем нужно сделать, выведать, перехитрить.
И совершенно напрасно…
Что вам
говорил Мосей про волю?
Попасть «в медную гору», как мочегане называли рудник, считалось величайшею бедой, гораздо хуже,
чем «огненная работа» на фабрике, не
говоря уже о вспомогательных заводских работах, как поставка дров, угля
и руды или перевозка вообще.
О воле точно боялись
говорить, — кто знает,
что еще будет? — а старики грустно вздыхали: может,
и хуже будет.
Нюрочка сидела около отца
и слушала,
что говорят другие.
Знакомый человек, хлеб-соль водили, — ну, я ему
и говорю: «Сидор Карпыч, теперь ты будешь бумаги в правление носить», а он мне: «Не хочу!» Я его посадил на три дня в темную, а он свое: «Не хочу!»
Что же было мне с ним делать?
Пока пили чай
и разговаривали о разных пустяках, о каких
говорят с дороги, обережной успел сходить за Егором
и доложил,
что он ждет на дворе.
Петру Елисеичу не хотелось вступать в разговоры с Мосеем, но так как он, видимо, являлся здесь представителем Самосадки, то пришлось подробно объяснять все,
что Петр Елисеич знал об уставных грамотах
и наделе землей бывших помещичьих крестьян. Старички теперь столпились вокруг всего стола
и жадно ловили каждое слово, поглядывая на Мосея, — так ли, мол, Петр Елисеич
говорит.
— Антихрист народился, вот
что, если
говорить напрямки! — с неожиданным азартом заявил смиренный Кирилл
и даже ударил кулаком по столу, так
что посуда загремела.
— Ступай, жалься матери-то, разбойник! — спокойно
говорила Таисья, с необыкновенною ловкостью трепля Васю за уши, так
что его кудрявая голова болталась
и стучала о пол. — Ступай, жалься… Я тебя еще выдеру. Погоди, пес!..
— Ну ее, ногу: заживет… А я все думаю про этого Кирилла, который
говорил давеча о знамениях.
Что это, по-твоему, значит: «
и разбойник придет с умиренною душой»? Про кого это он закинул?
Прежде
чем приступить к делу, старички
поговорили о разных посторонних предметах, как
и следует серьезным людям; не прямо же броситься на человека
и хватать его за горло.
— Отсоветовать вам я не могу, —
говорил о. Сергей, разгуливая по комнате, — вы подумаете,
что я это о себе буду хлопотать… А не сказать не могу. Есть хорошие земли в Оренбургской степи
и можно там устроиться, только одно нехорошо: молодым-то не понравится тяжелая крестьянская работа. Особенно бабам непривычно покажется… Заводская баба только
и знает,
что свою домашность да ребят, а там они везде поспевай.
— Не могу я вам сказать: уезжайте, —
говорил он на прощанье. — После, если выйдет какая неудача, вы на меня
и будете ссылаться. А если я окажу: оставайтесь, вы подумаете,
что я о себе хлопочу. Подумайте сами…
— Вот оно
что значит: «
и разбойник придет с умиренною душой», — объяснял Петру Елисеичу приезжавший в Мурмос Груздев. — Недаром эти старцы слова-то свои
говорят…
— Ты
чего путаешь-то слово божие, родимый мой? —
говорила она,
и лестовка свистела в воздухе.
Кто-то
и говорил Таисье,
что кержаки грозятся за что-то на мочеганина, а потом она сама видела, как его до полусмерти избили на пристани нынешним летом.
— Я тебе
говорю: лучше будет… Неровен час, родимый мой, кабы не попритчилось
чего, а дома-то оно спокойнее. Да
и жена тебя дожидается… Славная она баба, а ты вот пируешь. Поезжай,
говорю…
Аграфена стояла перед ним точно в тумане
и плохо понимала,
что он
говорит. Неужели она проспала целый день?.. А старец ее пожалел… Когда она садилась в сани, он молча сунул ей большой ломоть ржаного хлеба. Она действительно страшно хотела есть
и теперь повиновалась угощавшему ее Кириллу.
Опять переминаются ходоки, — ни тому, ни другому не хочется
говорить первым. А народ так
и льнет к ним, потому всякому любопытно знать,
что они принесли с собой.
Разбитная Домнушка действительно посыкнулась было
поговорить с Титом, но старик зарычал на нее, как зверь,
и даже кинулся с кулаками, так
что Домнушка едва спаслась позорным бегством.
Но черемуховая палка Тита, вместо нагулянной на господских харчах жирной спины Домнушки, угодила опять на Макара. Дело в том,
что до последнего часа Макар ни слова не
говорил отцу, а когда Тит велел бабам мало за малым собирать разный хозяйственный скарб, он пришел в переднюю избу к отцу
и заявил при всех...
Вообще происходило что-то непонятное, странное,
и Нюрочка даже поплакала, зарывшись с головой под свое одеяло. Отец несколько дней ходил грустный
и ни о
чем не
говорил с ней, а потом опять все пошло по-старому. Нюрочка теперь уже начала учиться,
и в ее комнате стоял особенный стол с ее книжками
и тетрадками. Занимался с ней по вечерам сам Петр Елисеич, — придет с фабрики, отобедает, отдохнет, напьется чаю
и скажет Нюрочке...
После обеда Анфиса Егоровна ушла в кабинет к Петру Елисеичу
и здесь между ними произошел какой-то таинственный разговор вполголоса. Нюрочке было велено уйти в свою комнату. О
чем они
говорили там
и почему ей нельзя было слушать? — удивлялась Нюрочка. Вообще поведение гостьи имело какой-то таинственный характер, начинавший пугать Нюрочку. По смущенным лицам прислуги девочка заметила,
что у них в доме вообще что-то неладно, не так, как прежде.
— А ведь ты верно
говоришь, — согласился обескураженный Петр Елисеич. — Как это мне самому-то в голову не пришло? А впрочем, пусть их думают,
что хотят… Я сказал только то,
что должен был сказать. Всю жизнь я молчал, Самойло Евтихыч, а тут прорвало… Ну, да теперь уж нечего толковать: дело сделано.
И я не жалею.
Туляцкому
и Хохлацкому концам было не до этих разговоров, потому
что все жили в настоящем. Наезд исправника решил все дело: надо уезжать. Первый пример подал
и здесь Деян Поперешный. Пока другие
говорили да сбирались потихоньку у себя дома, он взял да
и продал свой покос на Сойге, самый лучший покос во всем Туляцком конце. Покупателем явился Никитич. Сделка состоялась, конечно, в кабаке
и «руки розняла» сама Рачителиха.
— Перш усего выпьем чарочку за шинкарочку, — балагурил у кабацкой стойки старый Коваль, как ни в
чем не бывало. — Ну, Дуня, давай нам трохи горилки, щоб вороги мовчалы
и сусиди не зналы… Так я
говорю, Терешка? Отто ведмедица!.. отто проклятуща!..
У Морока знакомых была полна фабрика: одни его били, других он сам бил. Но он не помнил ни своего, ни чужого зла
и добродушно раскланивался направо
и налево. Между прочим, он посидел в кричном корпусе
и поговорил ни о
чем с Афонькой Туляком, дальше по пути завернул к кузнецам
и заглянул в новый корпус, где пыхтела паровая машина.
Морок посидел с пудлинговыми
и тоже
поговорил ни о
чем, как с кузнецами. Около него собиралась везде целая толпа, ждавшая с нетерпением, какое колено Морок отколет. Недаром же он пришел на фабрику, — не таковский человек. Но Морок балагурил со всеми —
и только.
— Читал, проверял
и нашел… —
говорил Лука Назарыч, отыскивая в кипе бумаг проект Мухина. — Да, я нашел,
что… куда он завалился, твой проект?
— Я считаю долгом объясниться с вами откровенно, Лука Назарыч, — ответил Мухин. — До сих пор мне приходилось молчать или исполнять чужие приказания… Я не маленький
и хорошо понимаю,
что говорю с вами в последний раз, поэтому
и скажу все,
что лежит на душе.
Присутствовавшие за ужином дети совсем не слушали,
что говорили большие. За день они так набегались,
что засыпали сидя. У Нюрочки сладко слипались глаза,
и Вася должен был ее щипать, чтобы она совсем не уснула. Груздев с гордостью смотрел на своего молодца-наследника, а Анфиса Егоровна потихоньку вздыхала, вглядываясь в Нюрочку. «Славная девочка, скромная да очестливая», — думала она матерински. Спать она увела Нюрочку в свою комнату.
— Нет, не так… Мальчик лучше девочки. Вон
и Домнушка хоть
и бранит Васю, а потом
говорит: «Какой он молодец». Про меня никто этого не скажет, потому
что я не умею ездить верхом, а Вася вчера один ездил.
— Это не наше дело… — заговорил он после неприятной паузы. — Да
и тебе пора спать. Ты вот бегаешь постоянно в кухню
и слушаешь все,
что там
говорят. Знаешь,
что я этого не люблю. В кухне болтают разные глупости, а ты их повторяешь.
— Конешно, родителей укорять не приходится, — тянет солдат, не обращаясь собственно ни к кому. — Бог за это накажет… А только на моих памятях это было, Татьяна Ивановна, как вы весь наш дом горбом воротили. За то вас
и в дом к нам взяли из бедной семьи, как лошадь двужильная бывает. Да-с…
Что же, бог труды любит, даже это
и по нашей солдатской части, а потрудится человек — его
и поберечь надо. Скотину,
и ту жалеют… Так я
говорю, Макар?
Сборы на Самосадку вообще приняли грустный характер. Петр Елисеич не был суеверным человеком, но его начали теснить какие-то грустные предчувствия.
Что он высидит там, на Самосадке, а затем,
что ждет бедную Нюрочку в этой медвежьей глуши? Единственным утешением служило то,
что все это делается только «пока», а там будет видно. Из заводских служащих всех лучше отнесся к Петру Елисеичу старый рудничный надзиратель Ефим Андреич. Старик выказал искреннее участие
и, качая головой,
говорил...
— Вот
и с старушкой кстати прощусь, —
говорил за чаем Груздев с грустью в голосе. — Корень была, а не женщина… Когда я еще босиком бегал по пристани, так она частенько началила меня… То за вихры поймает, то подзатыльника хорошего даст. Ох, жизнь наша, Петр Елисеич… Сколько ни живи, а все помирать придется.
Говори мне спасибо, Петр Елисеич,
что я тогда тебя помирил с матерью. Помнишь? Ежели
и помрет старушка, все же одним грехом у тебя меньше. Мать — первое дело…
— Это не резон, милый ты мой… Прохарчишься,
и все тут. Да… А ты лучше, знаешь,
что сделай… Отдавай мне деньги-то, я их оберну раза три-четыре в год, а процент пополам. Глядишь,
и набежит тысчонка-другая. На Самосадке-то не прожить… Я для тебя
говорю, а ты подумай хорошенько. Мне-то все равно, тебе платить или кому другому.
— Ты осудил
и грех на тебе, — часто
говорила мать Енафа, предупреждая пытливость
и любопытство своей послушницы. — Кто
что сделал, тому
и каяться… Знаемый грех легче незнаемого, потому как есть в
чем каяться, а не согрешишь — не спасешься.
До Петрова дня оставались еще целые сутки, а на росстани народ уже набирался. Это были все дальние богомольцы, из глухих раскольничьих углов
и дальних мест. К о. Спиридонию шли благочестивые люди даже из Екатеринбурга
и Златоуста, шли целыми неделями. Ключевляне
и самосадчане приходили последними, потому
что не боялись опоздать. Это было на руку матери Енафе: она побаивалась за свою Аглаиду… Не вышло бы
чего от ключевлян, когда узнают ее. Пока мать Енафа мало с кем
говорила, хотя ее
и знали почти все.
— Да ведь мне-то обидно: лежал я здесь
и о смертном часе сокрушался, а ты подошла — у меня все нутро точно перевернулось… Какой же я после этого человек есть,
что душа у меня коромыслом?
И весь-то грех в мир идет единственно через вас, баб, значит… Как оно зачалось, так, видно,
и кончится. Адам начал, а антихрист кончит. Правильно я
говорю?..
И с этакою-то нечистою душой должен я скоро предстать туда, где
и ангелы не смеют взирати… Этакая нечисть, погань, скверность, — вот што я такое!
Старец Кирилл опять упал на траву
и зарыдал «истошным голосом». Аглаида сидела неподвижно, точно прислушиваясь к тому,
что у ней самой делалось на душе. Ведь
и она то же самое думала про себя,
что говорил ей сейчас плакавший инок.
— Знаешь, Паша,
что я сделаю? —
говорил развеселившийся Ефим Андреич. — Поеду к Петру Елисеичу
и попрошу, штобы он на мое место управителем заступил.
— Уж мы всяко думали, Таисьюшка…
И своего-то старика мне жаль. Стал садиться в долгушку, чтобы ехать,
и чуть не вылез: вспомнил про Груздева. Пожалуй,
говорит, он там, Груздев-то, подумает,
что я к нему приехал.
Дело в том,
что отец Парасковьи Ивановны вел торговлю в Мурмосе, имел небольшие деньги
и жил, «не задевая ноги за ногу», как
говорят на заводах.
Так дело
и тянулось день за днем, а к каравану больная уже чувствовала,
что она не жилец на белом свете, хотя этого
и не
говорила мужу, чтобы напрасно не тревожить его в самую рабочую пору.
Дальше шли разноречивые показания: один
говорил,
что переселенцы живут ничего, привыкли, а другой —
что им плохо приходится
и что поговаривают об обратном переселении.
— Верно
говорю…
И потеха только, што теперь у Горбатых в дому творится!.. Сам-то Тит выворотился «ни с
чем пирог»… Дом сыновьям запродал, всякое обзаведенье тоже, а теперь оглобли
и повернул. Больно не хвалят орду…
— Не поглянулся, видно, свой-то хлеб? — пошутил Основа
и, когда другие засмеялись, сердито добавил: — А вы
чему обрадовались? Правильно старик-то
говорит… Право, галманы!.. Ты, дедушка, ужо как-нибудь заверни ко мне на заимку, покалякаем от свободности, а будут к тебе приставать — ущитим как ни на есть. Народ неправильный, это ты верно
говоришь.
Да
и говоришь-то ты совсем не то, о
чем мысли держишь, скитскими-то грехами ты глаза отводишь.