— Так-то оно так, а кто твой проект
читать будет? Лука Назарыч… Крепостное право изничтожили, это ты правильно говоришь, а Лука Назарыч остался… Старухи так говорят: щука-то умерла, а зубы остались… Смотри, как бы тебе благодарность из Мурмоса кожей наоборот не вышла. Один Овсянников чего стоит… Они попрежнему гнут, чтобы вольного-то мужика в оглобли завести, а ты дровосушек да кричных мастеров здесь жалеешь. А главная причина. Лука Назарыч обидится.
Неточные совпадения
— А, это ты! — обрадовался Петр Елисеич, когда на обратном пути с фабрики из ночной мглы выступила фигура брата Егора. — Вот что, Егор,
поспевай сегодня же ночью домой на Самосадку и объяви всем пристанским, что завтра
будут читать манифест о воле. Я уж хотел нарочного посылать… Так и скажи, что исправник приехал.
— А так… Попы
будут манифесты
читать, какая это воля?..
Через заводскую плотину валила на площадь густая толпа раскольников, — тронулся весь Кержацкий конец, чтобы послушать, как
будет читать царский манифест не поп, а сам исправник.
Была еще любимая книжка у Нюрочки, — это всеобщая история Ляме-Флери, которую она уже
читала одна.
— Сущая беда эти умники… Всех нас в порошок истер Петр-то Елисеич, а того не догадался, что я же
буду проект-то его
читать. Умен, да не догадлив… Как он нас всех тут разнес: прямо из дураков в дураки поставил.
Больная только слабо стонала, а
читать за нее должен
был инок Кирилл. Нюрочке вдруг сделалось страшно, и она убежала домой. Кстати, там ее уже искали: приехал из Мурмоса Самойло Евтихыч и мастерица Таисья.
По обычаю, над женщиной
читали только женщины, а инок Кирилл привезен
был только для исполнения чина погребения.
— А может
быть, она не умерла? — повторял Груздев, ожидая подтверждения этой мысли. — Ведь бывают глубокие обмороки… Я
читал в газете про одну девушку, которая четырнадцать дней лежала мертвая и потом очнулась.
Дальше Нюрочка получила самые точные сведения о «чернодневии» и о почитании двенадцати пятниц,
прочитала несколько раз «Сон богородицы» и целый курс о «всескверном льстеце», то
есть об антихристе.
Многие уже
читали себе отходную: на Ключевском, конечно,
будет то же, что
было в Мурмосе.
— Небойсь гражданской печати захотел? — корила Таисья. — Так и
есть. Нет, чтобы псалтырь
читать.
— Нюрочка, ты взяла бы какую-нибудь книжку и почитала вслух больному, а то ведь можно с ума сойти от этого дурацкого лежанья… Конечно, тебе одной ходить в сарайную неудобно, а
будешь читать, когда там Таисья бывает.
Желание отца
было приведено в исполнение в тот же день. Нюрочка потащила в сарайную целый ворох книг и торжественно приготовилась к своей обязанности чтицы. Она
читала вслух недурно, и, кроме Васи, ее внимательно слушали Таисья и Сидор Карпыч. Выбор статей
был самый разнообразный, но Васе больше всего нравились повести и романы из русской жизни. В каждой героине он видел Нюрочку и в каждом герое себя, а пока только не спускал глаз с своей сиделки.
— Необходимо их разъединить, — посоветовал доктор Ефиму Андреичу, которого принимал за родственника. — Она еще молода и нервничает, но все-таки лучше изолировать ее… Главное, обратите внимание на развлечения. Кажется, она слишком много
читала для своих лет и, может
быть, пережила что-нибудь такое, что действует потрясающим образом на душу. Пусть развлекается чем-нибудь… маленькие удовольствия…
— Да я и не с тем, чтобы вы поняли. Мне хочется посмотреть на вас, как вы
читать будете. У вас, когда вы читаете, кончик носика очень мило двигается.
Читать было трудно: Клим прижимал очки так, что было больно переносью, у него дрожала рука, а отнять руку от очков он не догадывался. Перечеркнутые, измазанные строки ползали по бумаге, волнообразно изгибались, разрывая связи слов.
Спутники мои беспрестанно съезжали на берег, некоторые уехали в Капштат, а я глядел на холмы, ходил по палубе,
читал было, да не читается, хотел писать — не пишется. Прошло дня три-четыре, инерция продолжалась.
Неточные совпадения
Под ним (как начинает капать // Весенний дождь на злак полей) // Пастух, плетя свой пестрый лапоть, //
Поет про волжских рыбарей; // И горожанка молодая, // В деревне лето провождая, // Когда стремглав верхом она // Несется по полям одна, // Коня пред ним остановляет, // Ремянный повод натянув, // И, флер от шляпы отвернув, // Глазами беглыми
читает // Простую надпись — и слеза // Туманит нежные глаза.
Ужель та самая Татьяна, // Которой он наедине, // В начале нашего романа, // В глухой, далекой стороне, // В благом пылу нравоученья //
Читал когда-то наставленья, // Та, от которой он хранит // Письмо, где сердце говорит, // Где всё наруже, всё на воле, // Та девочка… иль это сон?.. // Та девочка, которой он // Пренебрегал в смиренной доле, // Ужели с ним сейчас
была // Так равнодушна, так смела?
Ей рано нравились романы; // Они ей заменяли всё; // Она влюблялася в обманы // И Ричардсона и Руссо. // Отец ее
был добрый малый, // В прошедшем веке запоздалый; // Но в книгах не видал вреда; // Он, не
читая никогда, // Их почитал пустой игрушкой // И не заботился о том, // Какой у дочки тайный том // Дремал до утра под подушкой. // Жена ж его
была сама // От Ричардсона без ума.
Тут непременно вы найдете // Два сердца, факел и цветки; // Тут, верно, клятвы вы
прочтете // В любви до гробовой доски; // Какой-нибудь пиит армейский // Тут подмахнул стишок злодейский. // В такой альбом, мои друзья, // Признаться, рад писать и я, // Уверен
будучи душою, // Что всякий мой усердный вздор // Заслужит благосклонный взор // И что потом с улыбкой злою // Не станут важно разбирать, // Остро иль нет я мог соврать.
И что ж? Глаза его
читали, // Но мысли
были далеко; // Мечты, желания, печали // Теснились в душу глубоко. // Он меж печатными строками //
Читал духовными глазами // Другие строки. В них-то он //
Был совершенно углублен. // То
были тайные преданья // Сердечной, темной старины, // Ни с чем не связанные сны, // Угрозы, толки, предсказанья, // Иль длинной сказки вздор живой, // Иль письма девы молодой.