Неточные совпадения
Мы сказали, что Нюрочка была одна, потому что сидевший тут же за столом седой господин
не шел в счет, как часы на стене или мебель.
— Матушка наказывала… Своя кровь, говорит, а мне все равно, родимый мой.
Не моя причина… Известно, темные
мы люди, прямо сказать: от пня народ. Ну, матушка и наказала: поди к брату и спроси…
— Ты и скажи своим пристанским, что волю никто
не спрячет и в свое время объявят, как и в других местах. Вот приедет главный управляющий Лука Назарыч, приедет исправник и объявят… В Мурмосе уж все было и у
нас будет, а брат Мосей врет, чтобы его больше водкой поили. Волю объявят, а как и что будет — никто сейчас
не знает. Приказчикам обманывать народ тоже
не из чего: сами крепостные.
— А зачем по-бабьи волосы девке плетут? Тоже и штаны
не подходящее дело… Матушка наказывала, потому как слухи и до
нас пали, что полумужичьем девку обряжаете.
Не порядок это, родимый мой…
— Ах, какие вы, право: вам-то какая печаль? Ведь Нюрочка никому
не мешает… Вы по-своему живете,
мы — по-своему. Нюрочка, поцелуй дядю.
— Я дело говорю, —
не унимался Егор. — Тоже вот в куфне сидел даве… Какой севодни у
нас день-от, а стряпка говядину по горшкам сует… Семка тоже говядину сечкой рубит… Это как?..
— А у
нас Мурмос стал… Кое-как набрали народу на одни домны, да и то чуть
не Христа ради упросили. Ошалел народ… Что же это будет?
— Это вам так кажется, — заметил Мухин. — Пока никто еще и ничего
не сделал… Царь жалует всех волей и всем нужно радоваться!..
Мы все здесь крепостные, а завтра все будем вольные, — как же
не радоваться?.. Конечно, теперь нельзя уж будет тянуть жилы из людей… гноить их заживо… да.
— Куда торопиться-то?
Не такое дело… Торопятся, душа моя, только блох ловить. Да и
не от
нас это самое дело зависит…
— А вот, душа моя, Самойло-то Евтихыч с волей распыхается у
нас, — заговорил исправник и даже развел руками. — Тогда его и рукой
не достанешь.
— Глиста!.. — проговорил Груздев вслед Овсянникову. — Таким бы людям и на свет лучше
не родиться. Наверное, лежал и подслушивал, что
мы тут калякали с тобой, Иван Семеныч, потом в уши Луке Назарычу и надует.
— Да ведь, родимый мой, Петр Елисеич… а-ах, голубь ты наш сизокрылый! Ведь однова
нам волю-то справить, а другой
не будет…
— А ты
не дерись, слышишь? — приставал Антип к Беспалому, разыгрывая постороннего человека. —
Мы и сами сдачи дадим мелкими…
— У
нас хлеб дорогой, а ты глуп. Нет, брат,
нам с тобой
не по пути… — отвечал Окулко, чутко прислушиваясь к каждому звуку.
— Отец да мать
не выучат — добрые люди выучат… Что же, разве
мы цыгана, чтобы словами-то меняться?.. Может, родниться
не хочешь?
— Забыли вы
нас, Петр Елисеич, — говорила хозяйка, покачивая головой, прикрытой большим шелковым платком с затканными по широкой кайме серебряными цветами. — Давно
не бывали на пристани! Вон дочку вырастили…
— Матушка
не благословила, родимый мой…
Мы по родительскому завету держимся. Я-то, значит, в курене роблю, в жигалях хожу, как покойник родитель. В лесу живу, родимый мой.
— Так-то вот, родимый мой Петр Елисеич, — заговорил Мосей, подсаживаясь к брату. — Надо мне тебя было видеть, да все доступа
не выходило. Есть у меня до тебя одно словечко… Уж ты
не взыщи на нашей темноте, потому как
мы народ, пряменько сказать, от пня.
— Так, родимый мой… Конешно,
мы люди темные,
не понимаем. А только ты все-таки скажи мне, как это будет-то?.. Теперь по Расее везде прошла по хрестьянам воля и везде вышла хрестьянская земля, кто, значит, чем владал: на, получай… Ежели, напримерно, оборотить это самое на
нас: выйдет
нам земля али нет?
— Ты все про других рассказываешь, родимый мой, — приставал Мосей, разглаживая свою бороду корявою, обожженною рукой. — А
нам до себя…
Мы тебя своим считаем, самосадским, так, значит, уж ты все обскажи
нам, чтобы без сумления. Вот и старички послушают… Там заводы как хотят, а наша Самосадка допрежь заводов стояла. Прапрадеды жили на Каменке, когда о заводах и слыхом было
не слыхать… Наше дело совсем особенное. Родимый мой, ты уж для нас-то постарайся, чтобы воля вышла
нам правильная…
— А Олена разве
не пойдет с
нами? — спрашивала Нюрочка, спускаясь по лестнице.
— А что, заставляла, поди, в ноги кланяться? — подсмеивался Груздев, хлопая гостя по плечу. —
Мы тут по старинке живем… Признаться сказать, я и сам
не очень-то долюбливаю нашу раскольничью стариковщину, все изъедуги какие-то…
—
Не о себе плачу, — отозвался инок,
не отнимая рук. — Знамения ясны… Разбойник уж идет с умиренною душой, а
мы слепотствуем во тьме неведения.
— Мотри, Самойло Евтихыч, кабы я тебя
не зашиб, — предупреждал его Спирька. — Руки у
нас жесткие, а ты обмяк…
— Куды ни пошевелись, все купляй… Вот какая наша земля, да и та
не наша, а господская. Теперь опять так сказать: опять
мы в куренную работу с волею-то своей али на фабрику…
— Кабы земля, так как бы
не жить. Пашни бы разбили, хлеб стали бы сеять, скотину держать. Все повернулось бы на настоящую хрестьянскую руку… Вон из орды когда хрестьяны хлеб привозят к
нам на базар, так, слышь,
не нахвалятся житьем-то своим: все у них свое.
— Пригнали же
нас сюда, а до орды много поближе, сват.
Не хочу зоставаться здесь, и всё туточки! Вот який твой сват, Тит…
— А все-таки бабам
не надо ничего говорить, сват. Пусть болтают себе, а
мы ничего
не знаем… Поболтают и бросят.
Через Тараску солдатка Аннушка давно засылала Наташке то пирожок с луком, то яичко, а то просто скажет: «Отчего это Наташка к
нам не завернет?..
— Уж это што и говорить, — соглашались все. — Как по другим прочиим местам добрые люди делают, так и
мы. Жалованье зададим ходокам, чтобы им
не обидно было и чтобы неустойки
не вышло. Тоже задарма кому охота болтаться… В аккурате надо дело делать.
— Так ты уж
нам скажи прямо: ехать али
не ехать?
— Ничего я
не могу вам сказать: ваше дело… Там хорошо, где
нас нет.
— Обманывает
нас поп, — решил Коваль. — Ему до себя, а
не до
нас… Грошей меньше буде добывать, як
мы в орду уедем.
— Первая причина, Лука Назарыч, что
мы не обязаны будем содержать ни сирот, ни престарелых, ни увечных, — почтительнейше докладывал Овсянников. — А побочных сколько было расходов: изба развалилась, лошадь пала, коровы нет, — все это
мы заводили на заводский счет, чтобы
не обессилить народ. А теперь пусть сами живут, как знают…
— Пусть переселяется, Петр Елисеич, а мое дело — сторона… Конешно, родителев
мы должны уважать завсегда, да только старики-то
нас ведь
не спрашивали, когда придумали эту самую орду. Ихнее это дело, Петр Елисеич, а я попрежнему…
Живешь себе, как мышь в норке, а
мы и с деньгими-то в другой раз жизни своей
не рады!»
— Ох, матушка… пропали
мы все… всякого ума решились. Вот-вот брательники воротятся… смертынька наша… И огня засветить
не смеем, так в потемках и сидим.
— Как же
мы одни-то останемся, матушка? — взмолились бабы
не своим голосом.
— Свои, Аника Парфеныч, — коротко ответила Таисья,
не вылезая из пошевней. — Отопри-ка
нам поскорее ворота, родимый мой… Дельце есть до тебя небольшое.
— Так я вот что тебе скажу, родимый мой, — уже шепотом проговорила Таисья Основе, — из огня я выхватила девку, а теперь лиха беда схорониться от брательников… Ночью
мы будем на Самосадке, а к утру, к свету, я должна, значит, воротиться сюда, чтобы на меня никакой заметки от брательников
не вышло. Так ты сейчас же этого инока Кирилла вышли на Самосадку: повремени этак часок-другой, да и отправь его…
— Ты
нас в горницы
не води, — предупредила Таисья хозяйку, —
не велики гости… Только обогреться завернули да обождать самую малость.
— А так… Ведь болотом и днем
не проехать, все равно через Талый курень придется.
Мы у могилки отца Спиридона сейчас…
— Да вот возьми рукавицу, да рукавицей рожу и натри, — советовал он. — Нарочно даве сажей ее намазал… И будешь, как заправский мужик. Кабы
нас куренные-то
не признали…
«Для чего вы, говорю я,
не чисто жнете?» — «А это, говорят,
мы Николе на бородку оставляем, дедушка.
Только, этово-тово, стали
мы совсем к дому подходить, почесть у самой поскотины, а сват и говорит: «Я, сват, этово-тово, в орду
не пойду!» И пошел хаять: воды нет, лесу нет, народ живет нехороший…
— Богатые-то все в орду уедут, а
мы с кержаками и останемся, — жаловалась Мавра. — Хоть бы господь смерть послал. И без того жизни
не рад.
— Перестань ты думать-то напрасно, — уговаривала ее Аннушка где-нибудь в уголке, когда они отдыхали. — Думай
не думай, а наша женская часть всем одна. Вон Аграфена Гущина из какой семьи-то была, а и то свихнулась.
Нас с тобой и бог простит… Намедни мне машинист Кузьмич што говорил про тебя: «Славная, грит, эта Наташка». Так и сказал. Славный парень, одно слово: чистяк. В праздник с тросточкой по базару ходит, шляпа на ём пуховая…
— Знаешь, что я тебе скажу, — проговорил Петр Елисеич после длинной паузы, — состарились
мы с тобой, старина… Вот и пошли ахи да страхи. Жить
не жили, а состарились.
— Это ты верно… Конешно, как
не жаль добра: тоже горбом, этово-тово, добро-то наживали. А только
нам не способно оставаться-то здесь… все купляй… Там, в орде, сторона вольная, земли сколько хошь… Опять и то сказать, што пригнали
нас сюда безо всего, да, слава богу, вот живы остались. Бог даст, и там управимся.
— Перш усего выпьем чарочку за шинкарочку, — балагурил у кабацкой стойки старый Коваль, как ни в чем
не бывало. — Ну, Дуня, давай
нам трохи горилки, щоб вороги мовчалы и сусиди
не зналы… Так я говорю, Терешка? Отто ведмедица!.. отто проклятуща!..