Неточные совпадения
Д. Н. Мамина-Сибиряка.)]
на одну
стать.
— А у нас Мурмос
стал… Кое-как набрали народу
на одни домны, да и то чуть не Христа ради упросили. Ошалел народ… Что же это будет?
Колокол все гудел, народ прибывал, и
на площади
становилось тесно.
«Что я за собака, чтобы
на свист
стал ходить?» — объявил Морок и не
стал ходить
на работу.
Господский дом проснулся как-то разом, и опять в нем закипело веселье,
на время прерванное сном. Иван Семеныч потребовал себе пунша, потому что у него голова требовала починки. Потом
стали пить пунш все, а
на дворе опять появились кафтанники, лесообъездчики и разный другой заводский люд.
— Теперь вольны
стали, не заманишь
на фабрику, — продолжал Самоварник уже с азартом. — Мочегане-то все поднялись даве, как один человек, когда я им сказал это самое словечко… Да я первый не пойду
на фабрику, плевать мне
на нее! Я торговать сяду в лавку к Груздеву.
— Кабы земля, так как бы не жить. Пашни бы разбили, хлеб
стали бы сеять, скотину держать. Все повернулось бы
на настоящую хрестьянскую руку… Вон из орды когда хрестьяны хлеб привозят к нам
на базар, так, слышь, не нахвалятся житьем-то своим: все у них свое.
— Спесивая
стала, Наташенька… Дозваться я не могла тебя, так сама пошла: солдатке не до спеси. Ох, гляжу я
на тебя, как ты маешься, так вчуже жаль… Кожу бы с себя ровно сняла да помогла тебе! Вон Горбатые не знают, куда с деньгами деваться, а нет, чтобы послали хоть кобылу копны к зароду свозить.
Где он проходил, везде шум голосов замирал и точно сами собой снимались шляпы с голов. Почти все рабочие ходили
на фабрике в пеньковых прядениках вместо сапог, а мастера, стоявшие у молота или у прокатных
станов, — в кожаных передниках, «защитках». У каждого
на руке болталась пара кожаных вачег, без которых и к холодному железу не подступишься.
— И спрашивай баб да робят, коли своего ума не
стало, — отвечал Тит. — Разе это порядок, штобы с бабами в этаком деле вязаться? Бабий-то ум, как коромысло: и криво, и зарубисто, и
на два конца…
— Что будешь делать… — вздыхал Груздев. — Чем дальше, тем труднее жить
становится, а как будут жить наши дети — страшно подумать. Кстати, вот что… Проект-то у тебя написан и бойко и основательно, все
на своем месте, а только напрасно ты не показал мне его раньше.
Матюшка думал крайне тяжело, точно камни ворочал, но зато раз попавшая ему в голову мысль так и оставалась в Матюшкином мозгу, как железный клин. И теперь он лежал и все думал о мочеганке Катре, которая вышла сейчас
на одну
стать с сестрой Аграфеной. Дуры эти девки самые…
— Чего
стала? — кричала
на нее Аннушка, когда нужно было поднимать носилки с дровами.
— Тошнехонько и глядеть-то
на них,
на мирских, — продолжала Енафа с азартом. — Прежде скитские наедут, так не знают, куда их посадить, а по нонешним временам, как
на волков, свои же и глядят… Не
стало прежних-то христолюбцев и питателей, а пошли какие-то богострастники да отчаянные. Бес проскочил и промежду боголюбивых народов… Везде свара и неистовство. Знай себе чай хлебают да табачище палят.
— Штой-то, Ефим Андреич, не
на пасынков нам добра-то копить. Слава богу, хватит и смотрительского жалованья… Да и по чужим углам
на старости лет муторно жить. Вон курицы у нас, и те точно сироты бродят… Переехали бы к себе в дом, я телочку бы
стала выкармливать…
На тебя-то глядеть, так сердечушко все изболелось! Сам не свой ходишь, по ночам вздыхаешь… Долго ли человеку известись!
— И не обернуть бы, кабы не померла матушка Палагея. Тошнехонько
стало ему в орде, родителю-то, — ну, бабы и зачали его сомущать да разговаривать. Агафью-то он любит, а Агафья ему: «Батюшко, вот скоро женить Пашку надо будет, а какие здесь в орде невесты?.. Народ какой-то морный, обличьем в татар, а то ли дело наши девки
на Ключевском?» Побил, слышь, ее за эти слова раза два, а потом, после святой, вдруг и склался.
— Надо полагать, что так…
На заводе-то одни мужики робят, а бабы шишляются только по-домашнему, а в крестьянах баба-то наравне с мужиком: она и дома, и в поле, и за робятами, и за скотиной, и она же всю семью обряжает. Наварлыжились наши заводские бабы к легкому житью, ну, им и не
стало ходу. Вся причина в бабах…
Познакомившись с Таисьей давно, Нюрочка
стала бывать у ней только с переездом
на Крутяш, благо от Пеньковки до Кержацкого конца было рукой подать.
Духовный брат Конон просыпается. Ему так и хочется обругать, а то и побить духовную сестру, да рука не поднимается: жаль тоже бабенку. Очень уж сумлительна
стала. Да и то сказать, хоть кого боязнь возьмет в этакую ночь. Эх, только бы малость Глеб подрос, а тогда скатертью дорога
на все четыре стороны.
Так было с неделю, а потом
на Федоркин голос
стала откликаться песня с покоса Никитича.
Тишка только посмотрел
на нее, ничего не ответил и пошел к себе
на покос, размахивая уздой. Ганна набросилась тогда
на Федорку и даже потеребила ее за косу, чтобы не заводила шашней с кержачатами. В пылу гнева она пригрозила ей свадьбой с Пашкой Горбатым и сказала, что осенью в заморозки окрутят их. Так решили старики и так должно быть. Федорка не проронила ни слова, а только побелела, так что Ганне
стало ее жаль, и старуха горько заплакала.
Парасковья Ивановна в последнее время
стала заметно коситься
на Таисью, а при Нюрочке не стеснялась рассказать про нее что-нибудь обидное. Это очень огорчало Нюрочку, потому что она всех любила — и Парасковью Ивановну, и Таисью, и Авгарь. Она чувствовала, что Парасковья Ивановна не досказывает, хотя не раз уже издалека подводила речь к чему-то, что ее, видимо, очень огорчало и мучило.
Нюрочка посмотрела
на отца и опустила глаза. Ей ужасно хотелось посмотреть, какой
стал теперь Вася, и вместе с тем она понимала, что такое любопытство в настоящую минуту просто неприлично. Человек болен, а она пойдет смотреть
на него, как
на редкого зверя. Когда после обеда отец лег в кабинете отдохнуть, Нюрочка дождалась появления Таисьи. Мастерица прошла
на цыпочках и сообщила шепотом...
А тут какой-нибудь удар копытом по голове, и человека не
стало на свете.
Нюрочка
стала замечать, что вообще с Петром Елисеичем творится что-то неладное: он
стал забываться, был ужасно рассеян и вообще изменялся
на глазах.
— Сперва я
на Анбаш думал, к матери Фаине, да раздумал: ближе будет Енафа-то, да и строгая она нынче
стала, как инока Кирилла убили.
Он рассказал то же, что говорил перед этим Таисье, и все смотрел
на Нюрочку любящими, кроткими, просветленными глазами. Какая она славная, эта Нюрочка, — еще лучше
стала, чем была в девушках. И глаза смотрят так строго-строго — строго и, вместе, любовно, как у мастерицы Таисьи.
Неточные совпадения
Но наше северное лето, // Карикатура южных зим, // Мелькнет и нет: известно это, // Хоть мы признаться не хотим. // Уж небо осенью дышало, // Уж реже солнышко блистало, // Короче
становился день, // Лесов таинственная сень // С печальным шумом обнажалась, // Ложился
на поля туман, // Гусей крикливых караван // Тянулся к югу: приближалась // Довольно скучная пора; // Стоял ноябрь уж у двора.
Бывало, писывала кровью // Она в альбомы нежных дев, // Звала Полиною Прасковью // И говорила нараспев, // Корсет носила очень узкий, // И русский Н, как N французский, // Произносить умела в нос; // Но скоро всё перевелось; // Корсет, альбом, княжну Алину, // Стишков чувствительных тетрадь // Она забыла;
стала звать // Акулькой прежнюю Селину // И обновила наконец //
На вате шлафор и чепец.
Траги-нервических явлений, // Девичьих обмороков, слез // Давно терпеть не мог Евгений: // Довольно их он перенес. // Чудак, попав
на пир огромный, // Уж был сердит. Но, девы томной // Заметя трепетный порыв, // С досады взоры опустив, // Надулся он и, негодуя, // Поклялся Ленского взбесить // И уж порядком отомстить. // Теперь, заране торжествуя, // Он
стал чертить в душе своей // Карикатуры всех гостей.
Вот пистолеты уж блеснули, // Гремит о шомпол молоток. // В граненый ствол уходят пули, // И щелкнул в первый раз курок. // Вот порох струйкой сероватой //
На полку сыплется. Зубчатый, // Надежно ввинченный кремень // Взведен еще. За ближний пень //
Становится Гильо смущенный. // Плащи бросают два врага. // Зарецкий тридцать два шага // Отмерил с точностью отменной, // Друзей развел по крайний след, // И каждый взял свой пистолет.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее
становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи
на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.