Неточные совпадения
— А зачем по-бабьи волосы девке плетут? Тоже и штаны не подходящее дело… Матушка наказывала, потому
как слухи и до нас пали, что полумужичьем девку обряжаете. Не порядок
это, родимый мой…
— Я дело говорю, — не унимался Егор. — Тоже вот в куфне сидел даве…
Какой севодни у нас день-от, а стряпка говядину по горшкам сует… Семка тоже говядину сечкой рубит…
Это как?..
Его возмущает проклятый француз,
как он мысленно называет Петра Елисеича, — ведь знает, зачем приехали, а прикидывается, что удивлен, и
этот исправник Чермаченко, который, переодевшись в сарайной, теперь коротенькими шажками мельтесит у него перед глазами, точно бес.
Несмотря на
эти уговоры, о. Сергей с мягкою настойчивостью остался при своем, что заставило Луку Назарыча посмотреть на попа подозрительно: «Приглашают, а он кочевряжится… Вот еще невидаль
какая!» Нюрочка ласково подбежала к батюшке и, прижавшись головой к широкому рукаву его рясы, крепко ухватилась за его руку. Она побаивалась седого сердитого старика.
Листовое кровельное железо составляло главный предмет заводского производства, и Лука Назарыч особенно следил за ним,
как и за кричным:
это было старинное кондовое дело, возникшее здесь с основания фабрики и составлявшее славу Мурмосских заводов.
—
Это вам так кажется, — заметил Мухин. — Пока никто еще и ничего не сделал… Царь жалует всех волей и всем нужно радоваться!.. Мы все здесь крепостные, а завтра все будем вольные, —
как же не радоваться?.. Конечно, теперь нельзя уж будет тянуть жилы из людей… гноить их заживо… да.
Ох, давно
это было,
как бежал он «из-под помещика», подпалив барскую усадьбу, долго колесил по России, побывал в Сибири и, наконец, пристроился на Мурмосских заводах, где принимали в былое время всяких беглых,
как даровую рабочую силу.
Как первый завод в даче, Ключевской долго назывался старым, а Мурмосский — новым, но когда были выстроены другие заводы, то и
эти названия утратили всякий смысл и постепенно забылись.
Это было низкое деревянное здание с мезонином, выкрашенное желтою краской; фронтон составляли толстые белые колонны,
как строились при Александре I.
Эта угроза заставила подняться черноволосую головку с заспанными красивыми глазами. Груздев вынул ребенка из экипажа,
как перышко, и на руках понес в сарайную. Топанье лошадиных ног и усталое позвякиванье колокольчиков заставило выглянуть из кухни Домнушку и кучера Семку.
Разбитная была бабенка, увертливая,
как говорил Антип, и успевала управляться одна со всем хозяйством. Горничная Катря спала в комнате барышни и благодаря
этому являлась в кухню часам к семи, когда и самовар готов, и печка дотапливается, и скатанные хлебы «доходят» в деревянных чашках на полках. Теперь Домнушка ругнула сонулю-хохлушку и принялась за работу одна.
— Кто рано встает, тому бог подает, Иван Семеныч, — отшучивался Груздев, укладывая спавшего на руках мальчика на полу в уголку, где кучер разложил дорожные подушки. — Можно один-то день и не поспать: не много таких дней насчитаешь. А я, между прочим, Домнушке наказал самоварчик наставить… Вот оно сон-то
как рукой и снимет. А
это кто там спит? А, конторская крыса Овсянников… Чего-то с дороги поясницу разломило, Иван Семеныч!
— Ну,
это еще старуха надвое сказала, Иван Семеныч. В глупой копейке толку мало, а умная любит, чтобы ее умненько и брали… Ну что,
как Лука-то Назарыч?
Худые и тонкие, с загоревшею, сморщенною кожей шеи,
как у жареного гуся, замотанные тяжелыми платками головы и сгорбленные, натруженные спины
этих старух представляли резкий контраст с плотными и белыми тулянками, носившими свои понитки в накидку.
Больше всех надоедал Домнушке гонявшийся за ней по пятам Вася Груздев, который толкал ее в спину, щипал и все старался подставить ногу, когда она тащила какую-нибудь посуду.
Этот «пристанской разбойник»,
как окрестила его прислуга, вообще всем надоел. Когда ему наскучило дразнить Сидора Карпыча, он приставал к Нюрочке, и бедная девочка не знала, куда от него спрятаться. Она спаслась только тем, что ушла за отцом в сарайную. Петр Елисеич, по обычаю, должен был поднести всем по стакану водки «из своих рук».
Петр Елисеич наливал стаканы, а Нюрочка подавала их по очереди. Девочка была счастлива, что могла принять, наконец, деятельное участие в
этой церемонии, и с удовольствием следила,
как стаканы быстро выпивались, лица веселели, и везде поднимался смутный говор, точно закипала приставленная к огню вода.
Сидор Карпыч сидел тут же за столом и равнодушно слушал рассказ Ивана Семеныча. Кто-то даже засмеялся над добродушным объяснением исправника, но в
этот момент Нюрочка дико вскрикнула и, бледная
как полотно, схватила отца за руку.
По улицам везде бродил народ. Из Самосадки наехали пристановляне, и в Кержацком конце точно открылась ярмарка, хотя пьяных и не было видно,
как в Пеньковке. Кержаки кучками проходили через плотину к заводской конторе, прислушивались к веселью в господском доме и возвращались назад; по глухо застегнутым на медные пуговицы полукафтаньям старинного покроя и низеньким валеным шляпам с широкими полями
этих кержаков можно было сразу отличить в толпе. Крепкий и прижимистый народ, не скажет слова спроста.
Да и
как было сидеть по хатам, когда так и тянуло разузнать, что делается на белом свете, а где же
это можно было получить,
как не в Дунькином кабаке?
Два маленьких оконца едва освещали
эту галдевшую толпу; в воздухе висел табачный дым, и делалось жарко,
как в бане.
Худой, изможденный учитель Агап, в казинетовом пальтишке и дырявых сапогах, добыл из кармана кошелек с деньгами и послал Рачителя за новым полуштофом: «Пировать так пировать, а там пусть дома жена ест,
как ржавчина». С
этою счастливою мыслью были согласны Евгеньич и Рачитель,
как люди опытные в житейских делах.
— Вот они,
эти хохлы,
какие: батьков в грош не ставят, а?.. Ты, Дорох,
как полагаешь, порядок
это али нет?
Эта размолвка стариков прекратилась сейчас же,
как Деян отошел к стойке и пристал к Самоварнику.
Его сердитое лицо с черноватою бородкой и черными,
как угли, глазами производило неприятное впечатление; подстриженные в скобку волосы и раскольничьего покроя кафтан говорили о его происхождении —
это был закоснелый кержак, отрубивший себе палец на правой руке, чтобы не идти под красную шапку. […чтобы не идти под красную шапку — то есть чтобы избавиться от военной службы.]
О,
как любила когда-то она вот
эту кудрявую голову, сколько приняла из-за нее всякого сраму, а он на свою же кровь поднимается…
Челыш и Беспалый в
это время шептались относительно Груздева. Его теперь можно будет взять, потому
как и остановился он не у Основы, а в господском доме. Антип обещал подать весточку, по
какой дороге Груздев поедет, а он большие тысячи везет с собой. Антип-то ловко все разведал у кучера: водку даве вместе пили, — ну, кучер и разболтался, а обережного обещался напоить. Проворный черт,
этот Матюшка Гущин, дай бог троим с ним одним управиться.
Как случилось
это последнее, Нюрочка не могла объяснить.
— А страшно было, ангел мой? Ну, признайся… хе-хе!.. Какой-нибудь кержак из Самосадки и вдруг обедает за одним столом с французским королем.
Это, черт возьми, ангел мой… Ты
как полагаешь, Самойло Евтихыч?
Нюрочка перебегала из столовой в залу и смотрела в окно на галдевшую на дворе толпу. Ей опять было весело, и она только избегала встречаться с Иваном Семенычем, которого сразу разлюбила. Добрый старик замечал
эту детскую ненависть и не знал,
как опять подружиться с Нюрочкой. Улучив минуту, когда она проходила мимо него, он поймал ее за какую-то оборку и прошептал, указывая глазами на Овсянникова...
У закостеневшего на заводской работе Овсянникова была всего единственная слабость, именно
эти золотые часы. Если кто хотел найти доступ в его канцелярское сердце, стоило только завести речь об его часах и с большею или меньшею ловкостью похвалить их.
Эту слабость многие знали и пользовались ею самым бессовестным образом. На именинах, когда Овсянников выпивал лишнюю рюмку, он бросал их за окно, чтобы доказать прочность. То же самое проделал он и теперь, и Нюрочка хохотала до слез,
как сумасшедшая.
Замирающею трелью заливался колокол у заводской конторы,
как звонили только на пожар. Вскинулась за своею стойкой Рачителиха, когда донесся до нее
этот звук.
— Теперь вольны стали, не заманишь на фабрику, — продолжал Самоварник уже с азартом. — Мочегане-то все поднялись даве,
как один человек, когда я им сказал
это самое словечко… Да я первый не пойду на фабрику, плевать мне на нее! Я торговать сяду в лавку к Груздеву.
Детское лицо улыбалось в полусне счастливою улыбкой, и слышалось ровное дыхание засыпающего человека. Лихорадка проходила, и только красные пятна попрежнему играли на худеньком личике. О,
как Петр Елисеич любил его,
это детское лицо, напоминавшее ему другое, которого он уже не увидит!.. А между тем именно сегодня он страстно хотел его видеть, и щемящая боль охватывала его старое сердце, и в голове проносилась одна картина за другой.
Оставался, конечно, наследник, но он был еще настолько мал, что не мог поправить
эту маленькую ошибку,
как и окружавшая его опека.
Все
это происходило за пять лет до
этого дня, и Петр Елисеич снова переживал свою жизнь, сидя у Нюрочкиной кроватки. Он не слыхал шума в соседних комнатах, не слыхал,
как расходились гости, и опомнился только тогда, когда в господском доме наступила полная тишина. Мельники, говорят, просыпаются, когда остановится мельничное колесо, так было и теперь.
Вообще все хозяйство
как следует быть: своя шерсть от овец и овчины (
это уж Лукерья завела овец), свое молоко и свое мясо к празднику.
Положение Татьяны в семье было очень тяжелое.
Это было всем хорошо известно, но каждый смотрел на
это,
как на что-то неизбежное. Макар пьянствовал, Макар походя бил жену, Макар вообще безобразничал, но где дело касалось жены — вся семья молчала и делала вид, что ничего не видит и не слышит. Особенно фальшивили в
этом случае старики, подставлявшие несчастную бабу под обух своими руками. Когда соседки начинали приставать к Палагее, она подбирала строго губы и всегда отвечала одно и то же...
Эта кобыла ходила за хозяином,
как собака, и Морок никогда ее не кормил: если захочет жрать, так и сама найдет.
— У меня в позапрошлом году медведь мою кобылу хватал, — рассказывал Морок с самодовольным видом. — Только и хитра скотинка,
эта кобыла самая… Он, медведь,
как ее облапит, а она в чащу, да к озеру, да в воду, — ей-богу!.. Отстал ведь медведь-то, потому удивила его кобыла своею догадкой.
Рачителиха вся затряслась от бешенства и бросилась на сына,
как смертельно раненная медведица. Она сбила его с ног и таскала по полу за волосы, а Илюшка в
это время на весь кабак выкрикивал все, что слышал от Пашки Горбатого про Окулка.
Это участие растрогало Рачителиху, и она залилась слезами. Груздев ее любил,
как разбитную шинкарку, у которой дело горело в руках, — ключевской кабак давал самую большую выручку. Расспросив, в чем дело, он только строго покачал головой.
Лихо рванула с места отдохнувшая тройка в наборной сбруе, залились серебристым смехом настоящие валдайские колокольчики, и экипаж птицей полетел в гору, по дороге в Самосадку. Рачителиха стояла в дверях кабака и причитала,
как по покойнике. Очень уж любила она
этого Илюшку, а он даже и не оглянулся на мать.
Как бил жену Рачитель —
это знала она одна.
С Никитичем действительно торопливо семенила ножками маленькая девочка с большими серыми глазами и серьезным не по летам личиком. Когда она уставала, Никитич вскидывал ее на одну руку и шел с своею живою ношей
как ни в чем не бывало.
Эта Оленка очень заинтересовала Нюрочку, и девочка долго оглядывалась назад, пока Никитич не остался за поворотом дороги.
Вон там еще желтеют ветреницы —
это первые весенние цветы на Урале, с тонким ароматом и меланхолическою окраской. Странная
эта детская память: Нюрочка забыла молебен на площади, когда объявляли волю, а
эту поездку на Самосадку запомнила хорошо и, главным образом, дорогу туда. Стоило закрыть глаза,
как отчетливо представлялся Никитич с сапогами за спиной, улыбавшийся Тишка, телега с брательниками Гущиными, которых Семка назвал телятами, первые весенние цветы.
Услужливая Таисья заставила Мухина проделать
эту раскольничью церемонию,
как давеча Нюрочку, и старуха взяла сына за голову и, наклоняя ее к самому полу, шептала...
Эта последняя мысль отравляла те хорошие сыновние чувства, с
какими Мухин переступал порог родной избы, а тут еще унизительная церемония земных поклонов, попреки в отступничестве и целый ряд мелких и ничтожных недоразумений.
— Нет, уж пусть лучше
это остается… Умру, тогда делите,
как знаете.
Эта встреча произвела на Петра Елисеича неприятное впечатление, хотя он и не видался с Мосеем несколько лет. По своей медвежьей фигуре Мосей напоминал отца, и старая Василиса Корниловна поэтому питала к Мосею особенную привязанность, хотя он и жил в отделе. Особенностью Мосея, кроме слащавого раскольничьего говора, было то, что он никогда не смотрел прямо в глаза, а куда-нибудь в угол. По тому,
как отнеслись к Мосею набравшиеся в избу соседи, Петр Елисеич видел, что он на Самосадке играет какую-то роль.
— Да дело не маленькое, родимый мой… Вот прошла теперь везде воля, значит, всем хрестьянам, а
как насчет земляного положенья? Тебе
это ближе знать…