Неточные совпадения
Тем не менее даже и по
этим скудным фактам оказывается возможным уловить физиономию города и уследить,
как в его истории отражались разнообразные перемены, одновременно происходившие в высших сферах.
Во всяком случае, в видах предотвращения злонамеренных толкований, издатель считает долгом оговориться, что весь его труд в настоящем случае заключается только в том, что он исправил тяжелый и устарелый слог «Летописца» и имел надлежащий надзор за орфографией, нимало не касаясь самого содержания летописи. С первой минуты до последней издателя не покидал грозный образ Михаила Петровича Погодина, и
это одно уже может служить ручательством, с
каким почтительным трепетом он относился к своей задаче.
Искали, искали они князя и чуть-чуть в трех соснах не заблудилися, да, спасибо, случился тут пошехонец-слепород, который
эти три сосны
как свои пять пальцев знал. Он вывел их на торную дорогу и привел прямо к князю на двор.
Задумались головотяпы: надул курицын сын рукосуй! Сказывал, нет
этого князя глупее — ан он умный! Однако воротились домой и опять стали сами собой устраиваться. Под дождем онучи сушили, на сосну Москву смотреть лазили. И все нет
как нет порядку, да и полно. Тогда надоумил всех Пётра Комар.
Как взглянули головотяпы на князя, так и обмерли. Сидит,
это, перед ними князь да умной-преумной; в ружьецо попаливает да сабелькой помахивает. Что ни выпалит из ружьеца, то сердце насквозь прострелит, что ни махнет сабелькой, то голова с плеч долой. А вор-новотор, сделавши такое пакостное дело, стоит брюхо поглаживает да в бороду усмехается.
—
Это, брат, не то, что с «кособрюхими» лбами тяпаться! нет, тут, брат, ответ подай: каков таков человек?
какого чину и звания? — гуторят они меж собой.
А вор-новотор
этим временем дошел до самого князя, снял перед ним шапочку соболиную и стал ему тайные слова на ухо говорить. Долго они шептались, а про что — не слыхать. Только и почуяли головотяпы,
как вор-новотор говорил: «Драть их, ваша княжеская светлость, завсегда очень свободно».
8) Брудастый, Дементий Варламович. Назначен был впопыхах и имел в голове некоторое особливое устройство, за что и прозван был «Органчиком».
Это не мешало ему, впрочем, привести в порядок недоимки, запущенные его предместником. Во время сего правления произошло пагубное безначалие, продолжавшееся семь дней,
как о том будет повествуемо ниже.
10) Маркиз де Санглот, Антон Протасьевич, французский выходец и друг Дидерота. Отличался легкомыслием и любил петь непристойные песни. Летал по воздуху в городском саду и чуть было не улетел совсем,
как зацепился фалдами за шпиц, и оттуда с превеликим трудом снят. За
эту затею уволен в 1772 году, а в следующем же году, не уныв духом, давал представления у Излера на минеральных водах. [
Это очевидная ошибка. — Прим. издателя.]
Одним словом, при
этом случае,
как и при других подобных, вполне выразились: и обычная глуповская восторженность, и обычное глуповское легкомыслие.
Между тем новый градоначальник оказался молчалив и угрюм. Он прискакал в Глупов,
как говорится, во все лопатки (время было такое, что нельзя было терять ни одной минуты) и едва вломился в пределы городского выгона,
как тут же, на самой границе, пересек уйму ямщиков. Но даже и
это обстоятельство не охладило восторгов обывателей, потому что умы еще были полны воспоминаниями о недавних победах над турками, и все надеялись, что новый градоначальник во второй раз возьмет приступом крепость Хотин.
Напротив того, бывали другие, хотя и не то чтобы очень глупые — таких не бывало, — а такие, которые делали дела средние, то есть секли и взыскивали недоимки, но так
как они при
этом всегда приговаривали что-нибудь любезное, то имена их не только были занесены на скрижали, [Скрижа́ли (церковно-славянск.) — каменные доски, на которых, по библейскому преданию, были написаны заповеди Моисея.] но даже послужили предметом самых разнообразных устных легенд.
— Так вот, сударь,
как настоящие-то начальники принимали! — вздыхали глуповцы, — а
этот что! фыркнул какую-то нелепицу, да и был таков!
Среди всех
этих толков и пересудов вдруг
как с неба упала повестка, приглашавшая именитейших представителей глуповской интеллигенции в такой-то день и час прибыть к градоначальнику для внушения. Именитые смутились, но стали готовиться.
Он не без основания утверждал, что голова могла быть опорожнена не иначе
как с согласия самого же градоначальника и что в деле
этом принимал участие человек, несомненно принадлежащий к ремесленному цеху, так
как на столе, в числе вещественных доказательств, оказались: долото, буравчик и английская пилка.
Тогда он не обратил на
этот факт надлежащего внимания и даже счел его игрою воображения, но теперь ясно, что градоначальник, в видах собственного облегчения, по временам снимал с себя голову и вместо нее надевал ермолку, точно так,
как соборный протоиерей, находясь в домашнем кругу, снимает с себя камилавку [Камилавка (греч.) — особой формы головной убор, который носят старшие по чину священники.] и надевает колпак.
Публика начала даже склоняться в пользу того мнения, что вся
эта история есть не что иное,
как выдумка праздных людей, но потом, припомнив лондонских агитаторов [Даже и
это предвидел «Летописец»!
[
Этот достойный чиновник оправдался и,
как увидим ниже, при — нимал деятельнейшее участие в последующих глуповских событиях.
В
этом положении он проскакал несколько станций,
как вдруг почувствовал, что кто-то укусил его за икру.
Волнение было подавлено сразу; в
этой недавно столь грозно гудевшей толпе водворилась такая тишина, что можно было расслышать,
как жужжал комар, прилетевший из соседнего болота подивиться на «сие нелепое и смеха достойное глуповское смятение».
— Если ты имеешь мужа и можешь доказать, что он здешний градоначальник, то признаю! — твердо отвечал мужественный помощник градоначальника. Казенных дел стряпчий трясся всем телом и трясением
этим как бы подтверждал мужество своего сослуживца.
Утром помощник градоначальника, сажая капусту, видел,
как обыватели вновь поздравляли друг друга, лобызались и проливали слезы. Некоторые из них до того осмелились, что даже подходили к нему, хлопали по плечу и в шутку называли свинопасом. Всех
этих смельчаков помощник градоначальника, конечно, тогда же записал на бумажку.
Наставшее затем утро также не благоприятствовало проискам польской интриги, так
как интрига
эта, всегда действуя в темноте, не может выносить солнечного света.
Дело в том, что она продолжала сидеть в клетке на площади, и глуповцам в сладость было, в часы досуга, приходить дразнить ее, так
как она остервенялась при
этом неслыханно, в особенности же когда к ее телу прикасались концами раскаленных железных прутьев.
Среди
этой общей тревоги об шельме Анельке совсем позабыли. Видя, что дело ее не выгорело, она под шумок снова переехала в свой заезжий дом,
как будто за ней никаких пакостей и не водилось, а паны Кшепшицюльский и Пшекшицюльский завели кондитерскую и стали торговать в ней печатными пряниками. Оставалась одна Толстопятая Дунька, но с нею совладать было решительно невозможно.
Решили обороняться от них варом, и средство
это как будто помогло.
Как бы то ни было, но деятельность Двоекурова в Глупове была, несомненно, плодотворна. Одно то, что он ввел медоварение и пивоварение и сделал обязательным употребление горчицы и лаврового листа, доказывает, что он был по прямой линии родоначальником тех смелых новаторов, которые спустя три четверти столетия вели войны во имя картофеля. Но самое важное дело его градоначальствования —
это, бесспорно, записка о необходимости учреждения в Глупове академии.
И действительно, Фердыщенко был до того прост, что летописец считает нужным неоднократно и с особенною настойчивостью остановиться на
этом качестве,
как на самом естественном объяснении того удовольствия, которое испытывали глуповцы во время бригадирского управления.
Но на седьмом году правления Фердыщенку смутил бес.
Этот добродушный и несколько ленивый правитель вдруг сделался деятелен и настойчив до крайности: скинул замасленный халат и стал ходить по городу в вицмундире. Начал требовать, чтоб обыватели по сторонам не зевали, а смотрели в оба, и к довершению всего устроил такую кутерьму, которая могла бы очень дурно для него кончиться, если б, в минуту крайнего раздражения глуповцев, их не осенила мысль: «А ну
как, братцы, нас за
это не похвалят!»
Однако Аленка и на
этот раз не унялась, или,
как выражается летописец, «от бригадировых шелепов [Ше́леп — плеть, палка.] пользы для себя не вкусила». Напротив того, она
как будто пуще остервенилась, что и доказала через неделю, когда бригадир опять пришел в кабак и опять поманил Аленку.
Однако упорство старика заставило Аленку призадуматься. Воротившись после
этого разговора домой, она некоторое время ни за
какое дело взяться не могла, словно места себе не находила; потом подвалилась к Митьке и горько-горько заплакала.
К удивлению, бригадир не только не обиделся
этими словами, но, напротив того, еще ничего не видя, подарил Аленке вяземский пряник и банку помады. Увидев
эти дары, Аленка
как будто опешила; кричать — не кричала, а только потихоньку всхлипывала. Тогда бригадир приказал принести свой новый мундир, надел его и во всей красе показался Аленке. В
это же время выбежала в дверь старая бригадирова экономка и начала Аленку усовещивать.
Однако ж глуповцам
это дело не прошло даром.
Как и водится, бригадирские грехи прежде всего отразились на них.
— То-то! мы терпеть согласны! Мы люди привышные! А только ты, бригадир, об
этих наших словах подумай, потому не ровён час: терпим-терпим, а тоже и промеж нас глупого человека не мало найдется!
Как бы чего не сталось!
Как и все добрые начальники, бригадир допускал
эту последнюю идею лишь с прискорбием; но мало-помалу он до того вник в нее, что не только смешал команду с хлебом, но даже начал желать первой пуще последнего.
—
Это точно, что с правдой жить хорошо, — отвечал бригадир, — только вот я
какое слово тебе молвлю: лучше бы тебе, древнему старику, с правдой дома сидеть, чем беду на себя накликать!
С
этой минуты исчез старый Евсеич,
как будто его на свете не было, исчез без остатка,
как умеют исчезать только «старатели» русской земли.
На несколько дней город действительно попритих, но так
как хлеба все не было («нет
этой нужды горше!» — говорит летописец), то волею-неволею опять пришлось глуповцам собраться около колокольни.
— Стойте, атаманы-молодцы! — сказали они, —
как бы нас за
этого человека бригадир не взбондировал! [Взбонди́ровать — высечь.] Лучше спросим наперед, каков таков человек?
На минуту Боголепов призадумался,
как будто ему еще нужно было старый хмель из головы вышибить. Но
это было раздумье мгновенное. Вслед за тем он торопливо вынул из чернильницы перо, обсосал его, сплюнул, вцепился левой рукою в правую и начал строчить...
Она наступала на человека прямо,
как будто говорила: а ну, посмотрим, покоришь ли ты меня? — и всякому, конечно, делалось лестным доказать
этой «прорве», что «покорить» ее можно.
Был у нее, по слухам, и муж, но так
как она дома ночевала редко, а все по клевушка́м да по овинам, да и детей у нее не было, то в скором времени об
этом муже совсем забыли, словно так и явилась она на свет божий прямо бабой мирскою да бабой нероди́хою.
Начались драки, бесчинства и увечья; ходили друг против дружки и в одиночку и стена на стену, и всего больше страдал от
этой ненависти город, который очутился
как раз посередке между враждующими лагерями.
Но
этим дело не ограничилось. Не прошло часа,
как на той же площади появилась юродивая Анисьюшка. Она несла в руках крошечный узелок и, севши посередь базара, начала ковырять пальцем ямку. И ее обступили старики.
И вот настала минута, когда
эта мысль является не
как отвлеченный призрак, не
как плод испуганного воображения, а
как голая действительность, против которой не может быть и возражений.
Действительно,
это был он. Среди рдеющего кругом хвороста темная, полудикая фигура его казалась просветлевшею. Людям виделся не тот нечистоплотный, блуждающий мутными глазами Архипушко,
каким его обыкновенно видали, не Архипушко, преданный предсмертным корчам и, подобно всякому другому смертному, бессильно борющийся против неизбежной гибели, а словно какой-то энтузиаст, изнемогающий под бременем переполнившего его восторга.
Не успели пушкари опамятоваться от
этого зрелища,
как их ужаснуло новое; загудели на соборной колокольне колокола, и вдруг самый большой из них грохнулся вниз.
Полагают, что Боголепов в пьяном виде курил трубку и заронил искру в сенную труху, но так
как он сам при
этом случае сгорел, то догадка
эта настоящим образом в известность не приведена.
И, сказав
это, вывел Домашку к толпе. Увидели глуповцы разбитную стрельчиху и животами охнули. Стояла она перед ними, та же немытая, нечесаная,
как прежде была; стояла, и хмельная улыбка бродила по лицу ее. И стала им
эта Домашка так люба, так люба, что и сказать невозможно.
Шагом направился
этот поезд в правый угол выгона, но так
как расстояние было близкое, то
как ни медлили, а через полчаса поспели.