Неточные совпадения
Хлестаков, молодой человек лет двадцати трех, тоненький, худенький; несколько приглуповат и,
как говорят, без царя в голове, — один из тех людей, которых в канцеляриях называют пустейшими. Говорит и действует без всякого соображения. Он не в состоянии остановить постоянного внимания на какой-нибудь мысли. Речь его отрывиста, и слова вылетают из уст его совершенно неожиданно. Чем более исполняющий
эту роль покажет чистосердечия и простоты, тем более он выиграет. Одет по моде.
Городничий. Да, и тоже над каждой кроватью надписать по-латыни или на другом
каком языке…
это уж по вашей части, Христиан Иванович, — всякую болезнь: когда кто заболел, которого дня и числа… Нехорошо, что у вас больные такой крепкий табак курят, что всегда расчихаешься, когда войдешь. Да и лучше, если б их было меньше: тотчас отнесут к дурному смотрению или к неискусству врача.
Также заседатель ваш… он, конечно, человек сведущий, но от него такой запах,
как будто бы он сейчас вышел из винокуренного завода,
это тоже нехорошо.
Есть против
этого средства, если уж
это действительно,
как он говорит, у него природный запах: можно ему посоветовать есть лук, или чеснок, или что-нибудь другое.
Лука Лукич. Да, он горяч! Я ему
это несколько раз уже замечал… Говорит: «
Как хотите, для науки я жизни не пощажу».
Городничий. Ну, что?
Как вы думаете об
этом?
Городничий.
Какая война с турками! Просто нам плохо будет, а не туркам.
Это уже известно: у меня письмо.
Почтмейстер. Знаю, знаю…
Этому не учите,
это я делаю не то чтоб из предосторожности, а больше из любопытства: смерть люблю узнать, что есть нового на свете. Я вам скажу, что
это преинтересное чтение. Иное письмо с наслажденьем прочтешь — так описываются разные пассажи… а назидательность
какая… лучше, чем в «Московских ведомостях»!
Как сказал он мне
это, а меня так вот свыше и вразумило.
Бобчинский. Сначала вы сказали, а потом и я сказал. «Э! — сказали мы с Петром Ивановичем. — А с
какой стати сидеть ему здесь, когда дорога ему лежит в Саратовскую губернию?» Да-с. А вот он-то и есть
этот чиновник.
Аммос Федорович. А я на
этот счет покоен. В самом деле, кто зайдет в уездный суд? А если и заглянет в какую-нибудь бумагу, так он жизни не будет рад. Я вот уж пятнадцать лет сижу на судейском стуле, а
как загляну в докладную записку — а! только рукой махну. Сам Соломон не разрешит, что в ней правда и что неправда.
Бобчинский. Ничего, ничего, я так: петушком, петушком побегу за дрожками. Мне бы только немножко в щелочку-та, в дверь этак посмотреть,
как у него
эти поступки…
Городничий.
Как же вы
это так допустили?
Хлестаков. Да что ж жаловаться? Посуди сам, любезный,
как же? ведь мне нужно есть. Этак могу я совсем отощать. Мне очень есть хочется; я не шутя
это говорю.
Хлестаков. Вот вздор
какой! я
этого не принимаю. Ты скажи ему: что
это, в самом деле, такое!..
Этого мало.
Хлестаков (защищая рукою кушанье).Ну, ну, ну… оставь, дурак! Ты привык там обращаться с другими: я, брат, не такого рода! со мной не советую… (Ест.)Боже мой,
какой суп! (Продолжает есть.)Я думаю, еще ни один человек в мире не едал такого супу: какие-то перья плавают вместо масла. (Режет курицу.)Ай, ай, ай,
какая курица! Дай жаркое! Там супу немного осталось, Осип, возьми себе. (Режет жаркое.)Что
это за жаркое?
Это не жаркое.
Хлестаков. Черт его знает, что такое, только не жаркое.
Это топор, зажаренный вместо говядины. (Ест.)Мошенники, канальи, чем они кормят! И челюсти заболят, если съешь один такой кусок. (Ковыряет пальцем в зубах.)Подлецы! Совершенно
как деревянная кора, ничем вытащить нельзя; и зубы почернеют после
этих блюд. Мошенники! (Вытирает рот салфеткой.)Больше ничего нет?
Городничий (дрожа).По неопытности, ей-богу по неопытности. Недостаточность состояния… Сами извольте посудить: казенного жалованья не хватает даже на чай и сахар. Если ж и были
какие взятки, то самая малость: к столу что-нибудь да на пару платья. Что же до унтер-офицерской вдовы, занимающейся купечеством, которую я будто бы высек, то
это клевета, ей-богу клевета.
Это выдумали злодеи мои;
это такой народ, что на жизнь мою готовы покуситься.
Хлестаков. Да что? мне нет никакого дела до них. (В размышлении.)Я не знаю, однако ж, зачем вы говорите о злодеях или о какой-то унтер-офицерской вдове… Унтер-офицерская жена совсем другое, а меня вы не смеете высечь, до
этого вам далеко… Вот еще! смотри ты
какой!.. Я заплачу, заплачу деньги, но у меня теперь нет. Я потому и сижу здесь, что у меня нет ни копейки.
Городничий (в сторону).Славно завязал узелок! Врет, врет — и нигде не оборвется! А ведь
какой невзрачный, низенький, кажется, ногтем бы придавил его. Ну, да постой, ты у меня проговоришься. Я тебя уж заставлю побольше рассказать! (Вслух.)Справедливо изволили заметить. Что можно сделать в глуши? Ведь вот хоть бы здесь: ночь не спишь, стараешься для отечества, не жалеешь ничего, а награда неизвестно еще когда будет. (Окидывает глазами комнату.)Кажется,
эта комната несколько сыра?
Городничий. А уж я так буду рад! А уж
как жена обрадуется! У меня уже такой нрав: гостеприимство с самого детства, особливо если гость просвещенный человек. Не подумайте, чтобы я говорил
это из лести; нет, не имею
этого порока, от полноты души выражаюсь.
Городничий. Я здесь напишу. (Пишет и в то же время говорит про себя.)А вот посмотрим,
как пойдет дело после фриштика да бутылки толстобрюшки! Да есть у нас губернская мадера: неказиста на вид, а слона повалит с ног. Только бы мне узнать, что он такое и в
какой мере нужно его опасаться. (Написавши, отдает Добчинскому, который подходит к двери, но в
это время дверь обрывается и подслушивавший с другой стороны Бобчинский летит вместе с нею на сцену. Все издают восклицания. Бобчинский подымается.)
Городничий (делая Бобчинскому укорительный знак, Хлестакову).Это-с ничего. Прошу покорнейше, пожалуйте! А слуге вашему я скажу, чтобы перенес чемодан. (Осипу.)Любезнейший, ты перенеси все ко мне, к городничему, — тебе всякий покажет. Прошу покорнейше! (Пропускает вперед Хлестакова и следует за ним, но, оборотившись, говорит с укоризной Бобчинскому.)Уж и вы! не нашли другого места упасть! И растянулся,
как черт знает что такое. (Уходит; за ним Бобчинский.)
Добчинский. Молодой, молодой человек; лет двадцати трех; а говорит совсем так,
как старик: «Извольте, говорит, я поеду и туда, и туда…» (размахивает руками),так
это все славно. «Я, говорит, и написать и почитать люблю, но мешает, что в комнате, говорит, немножко темно».
Хлестаков. Я люблю поесть. Ведь на то живешь, чтобы срывать цветы удовольствия.
Как называлась
эта рыба?
Артемий Филиппович. Человек десять осталось, не больше; а прочие все выздоровели.
Это уж так устроено, такой порядок. С тех пор,
как я принял начальство, — может быть, вам покажется даже невероятным, — все
как мухи выздоравливают. Больной не успеет войти в лазарет,
как уже здоров; и не столько медикаментами, сколько честностью и порядком.
Я карт и в руки никогда не брал; даже не знаю,
как играть в
эти карты.
Анна Андреевна.
Как можно-с! Вы
это так изволите говорить, для комплимента. Прошу покорно садиться.
Анна Андреевна.
Как можно-с! Вы делаете много чести. Я
этого не заслуживаю.
Хлестаков.
Как же, я им всем поправляю статьи. Мне Смирдин дает за
это сорок тысяч.
Анна Андреевна. Ну,
это, верно, я ваш читала.
Как хорошо написано!
Бобчинский (Добчинскому). Вот
это, Петр Иванович, человек-то! Вот оно, что значит человек! В жисть не был в присутствии такой важной персоны, чуть не умер со страху.
Как вы думаете, Петр Иванович, кто он такой в рассуждении чина?
Анна Андреевна. Но только
какое тонкое обращение! сейчас можно увидеть столичную штучку. Приемы и все
это такое… Ах,
как хорошо! Я страх люблю таких молодых людей! я просто без памяти. Я, однако ж, ему очень понравилась: я заметила — все на меня поглядывал.
Городничий. Ну, уж вы — женщины! Все кончено, одного
этого слова достаточно! Вам всё — финтирлюшки! Вдруг брякнут ни из того ни из другого словцо. Вас посекут, да и только, а мужа и поминай
как звали. Ты, душа моя, обращалась с ним так свободно,
как будто с каким-нибудь Добчинским.
Осип. Да, хорошее. Вот уж на что я, крепостной человек, но и то смотрит, чтобы и мне было хорошо. Ей-богу! Бывало, заедем куда-нибудь: «Что, Осип, хорошо тебя угостили?» — «Плохо, ваше высокоблагородие!» — «Э, — говорит, —
это, Осип, нехороший хозяин. Ты, говорит, напомни мне,
как приеду». — «А, — думаю себе (махнув рукою), — бог с ним! я человек простой».
Артемий Филиппович. Смотрите, чтоб он вас по почте не отправил куды-нибудь подальше. Слушайте:
эти дела не так делаются в благоустроенном государстве. Зачем нас здесь целый эскадрон? Представиться нужно поодиночке, да между четырех глаз и того…
как там следует — чтобы и уши не слыхали. Вот
как в обществе благоустроенном делается! Ну, вот вы, Аммос Федорович, первый и начните.
Аммос Федорович. Помилуйте,
как можно! и без того
это такая честь… Конечно, слабыми моими силами, рвением и усердием к начальству… постараюсь заслужить… (Приподымается со стула, вытянувшись и руки по швам.)Не смею более беспокоить своим присутствием. Не будет ли
какого приказанья?
Хлестаков. Ведь
это только в столице бонтон и нет провинциальных гусей.
Как ваше мнение, не так ли?
Хлестаков. Я, признаюсь, рад, что вы одного мнения со мною. Меня, конечно, назовут странным, но уж у меня такой характер. (Глядя в глаза ему, говорит про себя.)А попрошу-ка я у
этого почтмейстера взаймы! (Вслух.)
Какой странный со мною случай: в дороге совершенно издержался. Не можете ли вы мне дать триста рублей взаймы?
Хлестаков. Возьмите, возьмите;
это порядочная сигарка. Конечно, не то, что в Петербурге. Там, батюшка, я куривал сигарочки по двадцати пяти рублей сотенка, просто ручки потом себе поцелуешь,
как выкуришь. Вот огонь, закурите. (Подает ему свечу.)
Хлестаков. Вы,
как я вижу, не охотник до сигарок. А я признаюсь:
это моя слабость. Вот еще насчет женского полу, никак не могу быть равнодушен.
Как вы?
Какие вам больше нравятся — брюнетки или блондинки?
Хлестаков. Я — признаюсь,
это моя слабость, — люблю хорошую кухню. Скажите, пожалуйста, мне кажется,
как будто бы вчера вы были немножко ниже ростом, не правда ли?
Здесь есть один помещик, Добчинский, которого вы изволили видеть; и
как только
этот Добчинский куда-нибудь выйдет из дому, то он там уж и сидит у жены его, я присягнуть готов…
Артемий Филиппович. Вот и смотритель здешнего училища… Я не знаю,
как могло начальство поверить ему такую должность: он хуже, чем якобинец, и такие внушает юношеству неблагонамеренные правила, что даже выразить трудно. Не прикажете ли, я все
это изложу лучше на бумаге?
Хлестаков (провожая).Нет, ничего.
Это все очень смешно, что вы говорили. Пожалуйста, и в другое тоже время… Я
это очень люблю. (Возвращается и, отворивши дверь, кричит вслед ему.)Эй вы!
как вас? я все позабываю,
как ваше имя и отчество.
Добчинский.То есть оно так только говорится, а он рожден мною так совершенно,
как бы и в браке, и все
это,
как следует, я завершил потом законными-с узами супружества-с. Так я, изволите видеть, хочу, чтоб он теперь уже был совсем, то есть, законным моим сыном-с и назывался бы так,
как я: Добчинский-с.
А уж Тряпичкину, точно, если кто попадет на зубок, берегись: отца родного не пощадит для словца, и деньгу тоже любит. Впрочем, чиновники
эти добрые люди;
это с их стороны хорошая черта, что они мне дали взаймы. Пересмотрю нарочно, сколько у меня денег.
Это от судьи триста;
это от почтмейстера триста, шестьсот, семьсот, восемьсот…
Какая замасленная бумажка! Восемьсот, девятьсот… Ого! за тысячу перевалило… Ну-ка, теперь, капитан, ну-ка, попадись-ка ты мне теперь! Посмотрим, кто кого!
Хлестаков (пишет).Ну, хорошо. Отнеси только наперед
это письмо; пожалуй, вместе и подорожную возьми. Да зато, смотри, чтоб лошади хорошие были! Ямщикам скажи, что я буду давать по целковому; чтобы так,
как фельдъегеря, катили и песни бы пели!.. (Продолжает писать.)Воображаю, Тряпичкин умрет со смеху…
Хлестаков. Ах,
какой мошенник! Да за
это просто в Сибирь.
Хлестаков.
Как же он мог
это сделать?