Неточные совпадения
—
Мне нужно посоветоваться с мужем, — обыкновенно говорила Хиония Алексеевна, когда дело касалось чего-нибудь серьезного. — Он не
любит, чтобы
я делала что-нибудь без его позволения…
—
Я и теперь их
люблю, — отвечал Привалов на энергичные жесты Досифеи. — Спасибо, что не забыла
меня…
—
Я тебя за это и
люблю… А мама, Досифея, Лука, Хина — да все, решительно все, кажется, с ума сошли.
Костя не
любит фантазий, но в заводском деле он просто фанатик, и
я очень
люблю его именно за это.
— Да так… Куда ты с ними? Дело твое холостое, дома присмотреть некому. Не больно вы
любите молиться-то. А у
меня неугасимая горит, кануны старушки говорят.
Зося
любит все смешное,
я однажды и показал ей, как собаки мух ловят.
— Послу-ушай, Привалов…
я тебя
люблю… а ты не знаешь ничего… не-ет…
— Да… Но ведь миллионами не заставишь женщину
любить себя… Порыв, страсть — да разве это покупается на деньги? Конечно, все эти Бахаревы и Ляховские будут ухаживать за Приваловым: и Nadine и Sophie, но…
Я, право, не знаю, что находят мужчины в этой вертлявой Зосе?.. Ну, скажите
мне, ради бога, что в ней такого: маленькая, сухая, вертлявая, белобрысая… Удивляюсь!
— А
я тебе вот что скажу, — говорил Виктор Васильич, помещаясь в пролетке бочком, — если хочешь угодить маменьке, заходи попросту, без затей, вечерком… Понимаешь — по семейному делу. Мамынька-то
любит в преферанс сыграть, ну, ты и предложи свои услуги. Старуха без ума тебя
любит и даже похудела за эти дни.
— Наоборот:
я так
люблю эту мирную обстановку в вашем доме и ничего не желал бы лучшего.
— Вот и отлично, — обрадовался Ляховский. —
Я очень
люблю дым хороших сигар… У вас, Александр Павлыч, наверно, регалии… Да? Очень хорошо… Веревкин очень много курит сигар.
Да
я и не
люблю ссориться со своими противниками.
— И отлично… — соглашался дядюшка. —
Я буду очень
любить такую племянницу, как вы.
— О! пани Марина, кто же не знает, что вы первая красавица… во всей Польше первая!.. Да… И лучше всех танцевали мазурочки, и одевались лучше всех, и все
любили пани Марину без ума. Пани Марина сердится на
меня, а
я маленький человек и делал только то, чего хотел пан Игнатий.
— Ах, вот за это
я вас
люблю, Борис Григорьич… Как и чем прикажете благодарить?
Я вам что-нибудь вышью…
У
меня есть только один преданный человек, который слишком глубоко
любит меня и которому
я плачу за его чувства ко
мне тысячью мелких обид, невниманием, собственной глупостью.
— Рабство… а если
мне это нравится? Если это у
меня в крови — органическая потребность в таком рабстве? Возьмите то, для чего живет заурядное большинство: все это так жалко и точно выкроено по одной мерке. А стоит ли жить только для того, чтобы прожить, как все другие люди… Вот поэтому-то
я и хочу именно рабства, потому что всякая сила давит… Больше:
я хочу, чтобы
меня презирали и… хоть немножечко
любили…
— Послушайте… — едва слышно заговорила девушка, опуская глаза. — Положим, есть такая девушка, которая
любит вас… а вы считаете ее пустой, светской барышней, ни к чему не годной. Что бы вы ответили ей, если бы она сказала вам прямо в глаза: «
Я знаю, что вы
меня считаете пустой девушкой, но
я готова молиться на вас…
я буду счастлива собственным унижением, чтобы только сметь дышать около вас».
— Вы не можете… Ха-ха!.. И вот единственный человек, которого
я уважала… Отчего вы не скажете
мне прямо?.. Ведь
я умела же побороть свой девический стыд и первая сказала, что вас
люблю… Да… а вы даже не могли отплатить простой откровенностью на мое признание, а спрятались за пустую фразу. Да,
я в настоящую минуту в тысячу раз лучше вас!..
Я теперь поняла все… вы
любите Надежду Васильевну… Да?
—
Я ничего не требую от тебя… Понимаешь — ничего! — говорила она Привалову. —
Любишь — хорошо, разлюбишь — не буду плакать… Впрочем, часто у
меня является желание задушить тебя, чтобы ты не доставался другой женщине. Иногда
мне хочется, чтобы ты обманывал
меня, даже бил…
Мне мало твоих ласк и поцелуев, понимаешь? Ведь русскую бабу нужно бить, чтобы она была вполне счастлива!..
— Если человек, которому
я отдала все, хороший человек, то он и так будет
любить меня всегда… Если он дурной человек, —
мне же лучше:
я всегда могу уйти от него, и моих детей никто не смеет отнять от
меня!..
Я не хочу лжи, папа…
Мне будет тяжело первое время, но потом все это пройдет. Мы будем жить хорошо, папа… честно жить. Ты увидишь все и простишь
меня.
— Ну вот… ты уж и рассердилась… А
я тебя
люблю.
— Нет,
я буду вас слушать, — с капризными нотками в голосе отозвалась Зося; она
любила командовать над этим обожателем и часто с истинною женской жестокостью мучила его своими бесчисленными капризами.
—
Я знаю вас, Софья Игнатьевна, с детства, и вы знаете, что
я с детства
люблю вас, — глухо продолжал Половодов, еще ниже опуская свою голову.
— О нет… тысячу раз нет, Софья Игнатьевна!.. — горячо заговорил Половодов. —
Я говорю о вашем отце, а не о себе…
Я не лев, а вы не мышь, которая будет разгрызать опутавшую льва сеть. Дело идет о вашем отце и о вас, а
я остаюсь в стороне. Вы
любите отца, а он, по старческому упрямству, всех тащит в пропасть вместе с собой. Еще раз повторяю,
я не думаю о себе, но от вас вполне зависит спасти вашего отца и себя…
— А если
я…
люблю этого Привалова, которого вы считаете дураком?
— Не буду, ничего не буду говорить, делай как хочешь,
я знаю только то, что
люблю тебя.
— Знаете ли, Сергей Александрыч, что вы у
меня разом берете все? Нет, гораздо больше, последнее, — как-то печально бормотал Ляховский, сидя в кресле. — Если бы
мне сказали об этом месяц назад,
я ни за что не поверил бы. Извините за откровенность, но такая комбинация как-то совсем не входила в мои расчеты. Нужно быть отцом, и таким отцом, каким был для Зоси
я, чтобы понять мой, может быть, несколько странный тон с вами… Да, да. Скажите только одно: действительно ли вы
любите мою Зосю?
— Ах, да, конечно! Разве ее можно не
любить?
Я хотел совсем другое сказать: надеетесь ли вы… обдумали ли вы основательно, что сделаете ее счастливой и сами будете счастливы с ней. Конечно, всякий брак — лотерея, но иногда полезно воздержаться от риска…
Я верю вам, то есть хочу верить, и простите отцу… не могу! Это выше моих сил… Вы говорили с доктором? Да, да. Он одобряет выбор Зоси, потому что
любит вас.
Я тоже
люблю доктора…
— Но кто бы мог подозревать такой оборот дела? — говорил Половодов с Хиной как о деле хорошо ей известном. — А теперь… Послушайте, Хиония Алексеевна, скажите
мне ради бога только одно… Вы опытная женщина… да…
Любит Зося Привалова или нет?
Войдите в мое положение: вы делаете предложение моей дочери, она
любит вас, и вдруг
я вас обливаю целым ушатом холодной воды…
«Но обман, обман! — стонал Привалов, хватаясь за голову. — Отчего Зося не сказала прямо, что не
любит меня?.. Разве…»
Люблю я эту самую Сибирь: самая купеческая страна.
— Ох, напрасно, напрасно… — хрипел Данилушка, повертывая головой. — Старики ндравные, чего говорить, характерные, а только они тебя
любят пуще родного детища… Верно тебе говорю!.. Может, слез об тебе было сколько пролито. А Василий-то Назарыч так и по ночам о тебе все вздыхает… Да. Напрасно, Сереженька, ты их обегаешь! Ей-богу… Ведь
я тебя во каким махоньким на руках носил, еще при покойнике дедушке. Тоже и ты их
любишь всех, Бахаревых-то, а вот тоже у тебя какой-то сумнительный характер.
«Милый и дорогой доктор! Когда вы получите это письмо,
я буду уже далеко… Вы — единственный человек, которого
я когда-нибудь
любила, поэтому и пишу вам.
Мне больше не о ком жалеть в Узле, как, вероятно, и обо
мне не особенно будут плакать. Вы спросите, что
меня гонит отсюда: тоска, тоска и тоска… Письма
мне адресуйте poste restante [до востребования (фр.).] до рождества на Вену, а после — в Париж. Жму в последний раз вашу честную руку.
«
Я никогда не
любил жену… — думал Привалов, слушая этот бред. — А вот человек, который действительно отдал ей все, что может отдать человек».
Лоскутова доктор
любил я глубоко ценил как талантливую, светлую голову, которая, как многие другие светлые головы на Руси, пропала ни за грош…
—
Я не говорю: сейчас, завтра… — продолжал он тем же шепотом. — Но
я всегда скажу тебе только то, что Привалов
любил тебя раньше и
любит теперь… Может быть, из-за тебя он и наделал много лишних глупостей! В другой раз нельзя полюбить, но ты можешь привыкнуть и уважать второго мужа… Деточка, ничего не отвечай
мне сейчас, а только скажи, что подумаешь, о чем
я тебе говорил сейчас. Если хочешь,
я буду тебя просить на коленях…
Неточные совпадения
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут.
Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати
я замечу в скобках, // Что речь веду в моих строфах //
Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати веков кумир!
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил // Твое задумчивое пенье? // Кого твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! // Любви безумную тревогу //
Я безотрадно испытал. // Блажен, кто с нею сочетал // Горячку рифм: он тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между тем; // Но
я,
любя, был глуп и нем.
Дианы грудь, ланиты Флоры // Прелестны, милые друзья! // Однако ножка Терпсихоры // Прелестней чем-то для
меня. // Она, пророчествуя взгляду // Неоцененную награду, // Влечет условною красой // Желаний своевольный рой. //
Люблю ее, мой друг Эльвина, // Под длинной скатертью столов, // Весной на мураве лугов, // Зимой на чугуне камина, // На зеркальном паркете зал, // У моря на граните скал.
Увы, Татьяна увядает; // Бледнеет, гаснет и молчит! // Ничто ее не занимает, // Ее души не шевелит. // Качая важно головою, // Соседи шепчут меж собою: // Пора, пора бы замуж ей!.. // Но полно. Надо
мне скорей // Развеселить воображенье // Картиной счастливой любви. // Невольно, милые мои, //
Меня стесняет сожаленье; // Простите
мне:
я так
люблю // Татьяну милую мою!
Увы, на разные забавы //
Я много жизни погубил! // Но если б не страдали нравы, //
Я балы б до сих пор
любил. //
Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; //
Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго
я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, //
Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце
мне.