Неточные совпадения
— Ах, господи… что
же это такое?.. Да Виктор Николаич… Ах, господи!.. — причитала Заплатина, бестолково бросаясь из угла в угол.
— Болван! Да ведь Привалов — миллионер, пойми ты
это… Мил-ли-онер!.. Ах, господи, где
же мой корсет… где мой корсет?
— Отчего
же он не остановился у Бахаревых? — соображала Заплатина, заключая свои кости в корсет. — Видно, себе на уме… Все-таки сейчас поеду к Бахаревым. Нужно предупредить Марью Степановну… Вот и партия Nadine. Точно с неба жених свалился! Этакое счастье
этим богачам: своих денег не знают куда девать, а тут, как снег на голову, зять миллионер… Воображаю: у Ляховского дочь, у Половодова сестра, у Веревкиных дочь, у Бахаревых целых две… Вот извольте тут разделить между ними одного жениха!..
— Что
же в
этом дурного, mon ange? У всякой Маргариты должен быть свой Фауст.
Это уж закон природы… Только я никого не подыскивала, а жених сам явился. Как с неба упал…
«Вот
этой жениха не нужно будет искать: сама найдет, — с улыбкой думала Хиония Алексеевна, провожая глазами убегавшую Верочку. — Небось не закиснет в девках, как
эти принцессы, которые умеют только важничать… Еще считают себя образованными девушками, а когда пришла пора выходить замуж, — так я
же им и ищи жениха. Ох, уж
эти мне принцессы!»
— Как
же это… Где
же он остановился?
— Зачем
же это Привалов в трактире остановился?
— Ну, что
же? Ну, пусть будет двести тысяч. И
это деньги.
— Как
же это так… скоро… вдруг, — говорила растерявшаяся Марья Степановна. — Верочка, беги скорее к отцу… скажи… Ах, чего
это я горожу!
— Да, да, позови ее, — согласилась Марья Степановна. — Как
же это?.. У нас и к обеду ничего нет сегодня. Ах, господи! Вы сказали, что ночью приехал, я и думала, что он завтра к нам приедет… У Нади и платья нового, кажется, нет. Портнихе заказано, да и лежит там…
Верочка начала выгружать весь запас собранных ею наблюдений, постоянно путаясь, повторяла одно и то
же несколько раз. Надежда Васильевна с безмолвным сожалением смотрела на
эту горячую сцену и не знала, что ей делать и куда деваться.
«И пьют
же эти иркутские купцы… Здорово пьют! — рассуждал он. — А Иван-то Яковлич… ах, старый хрен!»
Привалова поразило больше всего то, что в
этом кабинете решительно ничего не изменилось за пятнадцать лет его отсутствия, точно он только вчера вышел из него. Все было так
же скромно и просто, и стояла все та
же деловая обстановка. Привалову необыкновенно хорошо казалось все: и кабинет, и старик, и даже самый воздух, отдававший дымом дорогой сигары.
Когда Надежда Васильевна улыбалась, у нее на широком белом лбу всплывала над левой бровью такая
же морщинка, как у Василья Назарыча. Привалов заметил
эту улыбку, а также едва заметный жест левым плечом, — тоже отцовская привычка. Вообще было заметно сразу, что Надежда Васильевна ближе стояла к отцу, чем к матери. В ней до мельчайших подробностей отпечатлелись все те характерные особенности бахаревского типа, который старый Лука подводил под одно слово: «прерода».
Сейчас после обеда Василий Назарыч, при помощи Луки и Привалова, перетащился в свой кабинет, где в
это время, по стариковской привычке, любил вздремнуть часик. Привалов знал
эту привычку и хотел сейчас
же уйти.
— Разве я не знаю… Что
же, ты видел
эту… ну, мачеху свою?
Верочке давно хотелось принять участие в
этой беседе, но она одна не решалась проникнуть в гостиную и вошла туда только за спиной Надежды Васильевны и сейчас
же спряталась за стул Марьи Степановны.
— В чем
же это Привалов так провинился пред тобой? — с добродушной улыбкой спрашивал Василий Назарыч.
Мы уже сказали, что у Гуляева была всего одна дочь Варвара, которую он любил и не любил в одно и то
же время, потому что
это была дочь, тогда как упрямому старику нужен был сын.
Богатая и вышла за богатого, — в
эту роковую формулу укладывались все незамысловатые требования и соображения того времени, точно так
же, как и нашего.
— Конечно, только пока… — подтверждала Хиония Алексеевна. — Ведь не будет
же в самом деле Привалов жить в моей лачуге… Вы знаете, Марья Степановна, как я предана вам, и если хлопочу, то не для своей пользы, а для Nadine.
Это такая девушка, такая… Вы не знаете ей цены, Марья Степановна! Да… Притом, знаете, за Приваловым все будут ухаживать, будут его ловить… Возьмите Зосю Ляховскую, Анну Павловну, Лизу Веревкину — ведь все невесты!.. Конечно, всем им далеко до Nadine, но ведь чем враг не шутит.
Когда Марья Степановна посоветовала Привалову занять пока квартиру у m-me Заплатиной, он сейчас
же согласился и даже не спросил, сколько комнат ему отведут и где
эта квартира.
«Чему она так радуется?» — думал Привалов и в то
же время чувствовал, что любит
эту добрую Павлу Ивановну, которую помнил как сквозь сон.
— Тут все мое богатство… Все мои права, — с уверенной улыбкой повторил несколько раз старик, дрожавшими руками развязывая розовую ленточку. — У меня все отняли… ограбили… Но права остались, и я получу все обратно… Да.
Это верно… Вы только посмотрите на бумаги… ясно, как день. Конечно, я очень давно жду, но что
же делать.
Зачем
же имя
этой девушки было произнесено
этим Виктором Васильичем с такими безжалостными пояснениями и собственными комментариями?
— Что
же, ты, значит, хочешь возвратить землю башкирам? Да ведь они ее все равно продали бы другому, если бы пращур-то не взял… Ты об
этом подумал? А теперь только отдай им землю, так завтра
же ее не будет… Нет, Сергей Александрыч, ты
этого никогда не сделаешь…
Как только совершилось
это знаменательное событие, то есть как только Гертруда Шпигель сделалась madame Коробьин-Унковской, тотчас
же все рижские сестрицы с необыкновенной быстротой пошли в ход, то есть были выданы замуж за разную чиновную мелюзгу.
Ему страшно хотелось самому сейчас
же уехать на заводы, но его задержала мысль, что
это походило бы на погоню и могло поднять в городе лишние толки.
— Нет, я непременно буду у вас, Агриппина Филипьевна, — уверял Привалов, совершенно подавленный
этим потоком любезностей. — В ближайший
же четверг, если позволите…
Когда дверь затворилась за Приваловым и Nicolas, в гостиной Агриппины Филипьевны несколько секунд стояло гробовое молчание. Все думали об одном и том
же — о приваловских миллионах, которые сейчас вот были здесь, сидели вот на
этом самом кресле, пили кофе из
этого стакана, и теперь ничего не осталось… Дядюшка, вытянув шею, внимательно осмотрел кресло, на котором сидел Привалов, и даже пощупал сиденье, точно на нем могли остаться следы приваловских миллионов.
Иван Яковлич ничего не отвечал, а только посмотрел на дверь, в которую вышел Привалов «Эх, хоть бы частичку такого капитала получить в наследство, — скромно подумал
этот благочестивый человек, но сейчас
же опомнился и мысленно прибавил: — Нет, уж лучше так, все равно отобрали бы хористки, да арфистки, да Марья Митревна, да та рыженькая… Ах, черт ее возьми,
эту рыженькую… Препикантная штучка!..»
С полгода Антонида Ивановна сохраняла свое положение русской красавицы и обязана была носить косоклинные сарафаны с прошивками из золотых позументов, но скоро
эта игра обоим супругам надоела и сарафан Антониды Ивановны был заброшен в тот
же угол, где валялась Pith India Helmet.
Это утро сильно удивило Антониду Ивановну: Александр Павлыч вел себя, как в то время, когда на сцене был еще знаменитый косоклинный сарафан. Но приступ мужниной нежности не расшевелил Антониду Ивановну, — она не могла ему отвечать тем
же.
Из-за
этого и дело затянулось, но Nicolas может устроить на свой страх то, чего не хочет Привалов, и тогда все ваше дело пропало, так что вам необходим в Петербурге именно такой человек, который не только следил бы за каждым шагом Nicolas, но и парализовал бы все его начинания, и в то
же время устроил бы конкурс…
— А ты когда
же это к Ляховскому-то поедешь? — обратилась Марья Степановна к Привалову. — Долго уж больно что-то собираешься… Тоже вот на заводы не едешь.
— Действительно,
эти мелочи просто заедают нас, — согласилась она. — Но ведь есть
же средства против них?
Это был плотный господин лет под пятьдесят, широкий в плечах, с короткой шеей и сильной проседью в гладко зачесанных темных волосах и такой
же бородке.
—
Это мой узник, — объяснила Антонида Ивановна мужу, показывая глазами на Привалова. — Представь себе, когда Сергей Александрыч узнал, что тебя нет дома, он хотел сейчас
же незаметным образом скрыться. В наказание я заставила его проскучать целый час в моем обществе…
— Вы приехали как нельзя более кстати, — продолжал Ляховский, мотая головой, как фарфоровый китаец. — Вы, конечно, уже слышали, какой переполох устроил
этот мальчик, ваш брат… Да, да Я удивляюсь. Профессор Тидеман — такой прекрасный человек… Я имею о нем самые отличные рекомендации. Мы как раз кончили с Альфонсом Богданычем кой-какие счеты и теперь можем приступить прямо к делу… Вот и Александр Павлыч здесь. Я, право, так рад, так рад вас видеть у себя, Сергей Александрыч… Мы сейчас
же и займемся!..
— Обратите внимание на лошадь, — говорил Ляховский Привалову. —
Это настоящий текинский иноходец, который стоит на месте, в Хиве, шестьсот рублей, да столько
же стоило привести его на Урал.
— Что
же это вы, Аника Панкратыч? — удивилась Ляховская.
Ему казалось, что Зося приносила его в жертву приваловским миллионам; против
этого он, собственно, ничего не имел, если бы тут
же не сидели
этот сыромятина Лепешкин и Виктор Васильич.
— И чем
же кончилась вся
эта история? — спрашивала Ляховская, хохотавшая во время рассказа до слез.
Давид был тем
же матушкиным сынком, как и Виктор Васильич;
эти молодые люди весело шли по одной дорожке, и у обоих одинаково было парализовано самое дорогое качество в каждом человеке — воля, характер.
— Не могу знать!.. А где я тебе возьму денег? Как ты об
этом думаешь… а? Ведь ты думаешь
же о чем-нибудь, когда идешь ко мне? Ведь думаешь… а? «Дескать, вот я приду к барину и буду просить денег, а барин запустит руку в конторку и вытащит оттуда денег, сколько мне нужно…» Ведь так думаешь… а? Да у барина-то, умная твоя голова, деньги-то разве растут в конторке?..
Положение Пальки было настолько прочно, что никому и в голову не приходило, что
этот откормленный и упитанный хлоп мог
же что-нибудь делать, кроме того, что отворять и затворять двери и сортировать проходивших на две рубрики: заслуживающих внимания и таких, про которых он говорил только «пхе!..».
После говорят Ляховскому: «Как
же это вы, Игнатий Львович, пятачка пожалели, а целого дома не жалеете?» А он: «Что
же я мог сделать, если бы десятью минутами раньше приехал, — все равно весь дом сгорел бы и пятачок напрасно бы истратил».
— Я не понимаю, как
это хочется мужчинам говорить вечно одно и то
же… Неужели нельзя обойтись без комплиментов?
— Я бы устроила так, чтобы всем было весело… Да!.. Мама считает всякое веселье грехом, но
это неправда. Если человек работает день, отчего
же ему не повеселиться вечером? Например: театр, концерты, катание на тройках… Я люблю шибко ездить, так, чтобы дух захватывало!