Неточные совпадения
Ведь
каждый час дорог, а я вот пачкаюсь здесь
с докторами.
Эта похвала заставила Марью Степановну даже покраснеть; ко всякой старине она питала нечто вроде благоговения и особенно дорожила коллекцией старинных сарафанов, оставшихся после жены Павла Михайловича Гуляева «
с материной стороны». Она могла рассказать историю
каждого из этих сарафанов, служивших для нее живой летописью и биографией давно умерших дорогих людей.
Кончив свое дело, Хиония Алексеевна заняла наблюдательную позицию. Человек Привалова, довольно мрачный субъект,
с недовольным и глупым лицом (его звали Ипатом), перевез вещи барина на извозчике. Хиония Алексеевна, Матрешка и даже сам Виктор Николаевич, затаив дыхание, следили из-за косяков за
каждым движением Ипата, пока он таскал барские чемоданы.
От нечего делать он рассматривал красивую ореховую мебель, мраморные вазы, красивые драпировки на дверях и окнах, пестрый ковер, лежавший у дивана, концертную рояль у стены, картины, — все было необыкновенно изящно и подобрано
с большим вкусом;
каждая вещь была поставлена так, что рекомендовала сама себя
с самой лучшей стороны и еще служила в то же время необходимым фоном, объяснением и дополнением других вещей.
В ней все было красиво: и небольшой белый лоб
с шелковыми прядями мягких русых волос, и белый детски пухлый подбородок, неглубокой складкой, как у полных детей, упиравшийся в белую, точно выточенную шею
с коротенькими золотистыми волосами на крепком круглом затылке, и даже та странная лень, которая лежала, кажется, в
каждой складке платья, связывала все движения и едва теплилась в медленном взгляде красивых светло-карих глаз.
Привалов заметил,
с какой энергией работала нижняя челюсть Половодова, и невольно подумал: «Эк его взяло…» Веревкин со свистом и шипеньем обсасывал
каждую кость и
с умилением вытирал лоснившиеся жирные губы салфеткой.
Дальше Половодов задумался о дамах узловского полусвета, но здесь на
каждом шагу просто была мерзость, и решительно ни на что нельзя было рассчитывать. Разве одна Катя Колпакова может иметь еще временный успех, но и это сомнительный вопрос. Есть в Узле одна вдова, докторша, шустрая бабенка, только и
с ней каши не сваришь.
Антонида Ивановна, по мнению Бахаревой, была первой красавицей в Узле, и она часто говорила, покачивая головой: «Всем взяла эта Антонида Ивановна, и полнотой, и лицом, и выходкой!» При этом Марья Степановна
каждый раз
с коротким вздохом вспоминала, что «вот у Нади, для настоящей женщины, полноты недостает, а у Верочки кожа смуглая и волосы на руках, как у мужчины».
Везде стояла старинная мебель красного дерева
с бронзовыми инкрустациями, дорогие вазы из сибирской яшмы, мрамора, малахита, плохие картины в тяжелых золоченых рамах, — словом, на
каждом шагу можно было чувствовать подавляющее влияние самой безумной роскоши.
В конце
каждого месяца в его кабинете
с небольшими вариациями происходили такие сцены.
Половодов вместе
с Иваном Яковлевичем всему на свете предпочитал французские шансонетки, но в качестве славянофила он считал своим долгом непременно умилиться
каждый раз, когда пела жена.
Это однообразие нарушалось только появлением Верочки, которая совсем привыкла к Привалову и даже вступала
с ним в разговор, причем сильно краснела
каждый раз и не знала, куда девать руки.
Железный ящик, прикрепленный к двери
с внутренней стороны, в глазах Луки имеет какое-то особенное, таинственное значение: из этого небольшого ящика налетают на бахаревский дом страшные минуты затишья, и Лука
с суеверным страхом подходит к нему
каждое утро.
Одно лицо смотрело на нее постоянно, и она в
каждом деле мысленно советовалась
с ним.
Да и что было во всем этом интересного: темные здания, где дует из
каждого угла, были наполнены мастеровыми
с запекшимися, изнуренными лицами: где-то шумела вода,
с подавленным грохотом вертелись десятки чугунных колес, шестерен и валов, ослепительно ярко светились горна пудлинговых, сварочных, отражательных и еще каких-то мудреных печей.
Все эти хлопоты, которые переживались всеми в старом приваловском доме, как-то не касались только самого хозяина, Игнатия Львовича. Ему было не до того. Пролетка Веревкина чуть не
каждый день останавливалась пред подъездом, сам Nicolas грузно высаживал свою «натуру» из экипажа и, поднявшись
с трудом во второй этаж, медведем вваливался в кабинет Игнатия Львовича.
— Ах, это вы!.. — удивлялся
каждый раз Ляховский и, схватившись за голову, начинал причитать каким-то бабьим голосом: — Опять жилы из меня тянуть… Уморить меня хотите, да, уморить… О, вы меня сведете
с ума
с этим проклятым делом! Непременно сведете… я чувствую, что у меня в голове уже образовалась пустота.
— Вот эта дама
с розой в волосах, — объясняла Заплатина, — переменяет
каждый сезон по любовнику, а вот та, в сером платье… Здравствуйте, Пелагея Семеновна!.. Обратите, пожалуйста, внимание на эту девушку: очень богатая невеста и какая красавица, а отец был мясником. И держит себя как хорошо, никак не подумаешь, что из крестьяночек. Да… Отец в лаптях ходил!..
Несколько раз Надежда Васильевна выходила из своей комнаты
с твердой решимостью сейчас же объясниться
с отцом, но у нее опускались
каждый раз руки, начинали дрожать колени, и она возвращалась опять в свою комнату, чтобы снова переживать свои тайные муки.
— Интересно, что сегодня будет у Ивана Яковлича
с Ломтевым, —
каждый раз говорил партнер Привалова, член окружного суда, известный в клубе под кличкой Фемиды. — Кто кого утопит… Нашла коса на камень…
Охрипшие и надсаженные голоса арфисток неприятно резали непривычное ухо; на
каждом шагу так и обдавало ярмарочным кабаком
с его убогой роскошью и беспросыпным, отчаянным пьянством.
«Спинджак» опять выиграл, вытер лицо платком и отошел к закуске. Косоглазый купец занял его место и начал проигрывать карту за картой;
каждый раз, вынимая деньги, он стучал козонками по столу и тяжело пыхтел. В гостиной послышался громкий голос и сиплый смех; через минуту из-за портьеры показалась громадная голова Данилушки. За ним в комнату вошла Катерина Ивановна под руку
с Лепешкиным.
Веревкин
с замечательным искусством разобрал все последовательные стадии этой любви и на
каждом шагу рядом свидетельских показаний выяснял характерные роли главных действующих лиц.
Девочка действительно была серьезная не по возрасту. Она начинала уже ковылять на своих пухлых розовых ножках и довела Нагибина до слез, когда в первый раз
с счастливой детской улыбкой пролепетала свое первое «деду», то есть дедушка. В мельничном флигельке теперь часто звенел, как колокольчик, детский беззаботный смех, и везде валялись обломки разных игрушек, которые «деду» привозил из города
каждый раз. Маленькая жизнь вносила
с собой теплую, светлую струю в мирную жизнь мельничного флигелька.
Каждый новый день приносил
с собой новые доказательства того, какая неизмеримая разница стояла между братьями.
Неточные совпадения
Бывало, льстивый голос света // В нем злую храбрость выхвалял: // Он, правда, в туз из пистолета // В пяти саженях попадал, // И то сказать, что и в сраженье // Раз в настоящем упоенье // Он отличился, смело в грязь //
С коня калмыцкого свалясь, // Как зюзя пьяный, и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб
каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем
с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И
каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Татьяна (русская душою, // Сама не зная почему) //
С ее холодною красою // Любила русскую зиму, // На солнце иней в день морозный, // И сани, и зарею поздной // Сиянье розовых снегов, // И мглу крещенских вечеров. // По старине торжествовали // В их доме эти вечера: // Служанки со всего двора // Про барышень своих гадали // И им сулили
каждый год // Мужьев военных и поход.
Им овладело беспокойство, // Охота к перемене мест // (Весьма мучительное свойство, // Немногих добровольный крест). // Оставил он свое селенье, // Лесов и нив уединенье, // Где окровавленная тень // Ему являлась
каждый день, // И начал странствия без цели, // Доступный чувству одному; // И путешествия ему, // Как всё на свете, надоели; // Он возвратился и попал, // Как Чацкий,
с корабля на бал.
Но Ленский, не имев, конечно, // Охоты узы брака несть, //
С Онегиным желал сердечно // Знакомство покороче свесть. // Они сошлись. Волна и камень, // Стихи и проза, лед и пламень // Не столь различны меж собой. // Сперва взаимной разнотой // Они друг другу были скучны; // Потом понравились; потом // Съезжались
каждый день верхом // И скоро стали неразлучны. // Так люди (первый каюсь я) // От делать нечего друзья.