Неточные совпадения
— Да отвяжись
ты от меня, ржавчина! «Приехал, приехал», — передразнивал он жену. — Нужно, так и приехал. Такой же человек, как и мы, грешные… Дай-ка мне миллион, да я…
— Добрые люди мрут и нам дорожку трут, — прибавил
от себя Бахарев. — Давно ли, ровно, Сергей Александрыч,
ты гимназистом-то был, а теперь…
—
Ты от меня ее взял,
ты и в ответе, — коротко резюмировала свою последнюю волю Марья Степановна. — Если бы жив был Павел Михайлыч…
— Можно, можно… — ответил какой-то глухой женский голос, и
от окна, из глубины клеенчатого кресла, поднялась низенькая старушка в круглых серебряных очках. — Ведь это
ты, Верочка?
От последнего слова в груди Хионии Алексеевны точно что оборвалось. Она даже задрожала. Теперь все пропало, все кончено; Привалов поехал делать предложение Nadine Бахаревой. Вот
тебе и жених…
— Да, да, папахен; мы с
тобой вообще много страдаем
от людской несправедливости… Так
ты водки не хочешь, папахен?
— Я так и думала: до Ляховского ли. Легкое ли место, как отец-то наш тогда принял
тебя… Горяч он стал больно: то ли это
от болезни его, или годы уж такие подходят… не разберу ничего.
— И отлично, — соглашался Половодов. — Теперь нам остается только перейти, то есть, вернее сказать, переехать
от фотографии к оригиналу. Тонечка,
ты извини нас с Сергеем Александрычем: мы сейчас отправляемся к Ляховскому.
— Купцы… Вот и ступай к своим Панафидиным, если не умел жить здесь. Твой купец напьется водки где-нибудь на похоронах,
ты повезешь его, а он
тебя по затылку… Вот
тебе и прибавка! А
ты посмотри на себя-то, на рожу-то свою — ведь лопнуть хочет
от жиру, а он — «к Панафидиным… пять рублей прибавки»! Ну, скажи, на чьих
ты хлебах отъелся, как боров?
— Это, голубчик, исключительная натура, совершенно исключительная, — говорил Бахарев про Лоскутова, — не
от мира сего человек… Вот я его сколько лет знаю и все-таки хорошенько не могу понять, что это за человек. Только чувствуешь, что крупная величина перед
тобой. Всякая сила дает себя чувствовать.
— Тонечка, я не могу оставить это дело…
Ты пойми, что
от моей поездки будет зависеть участь всех заводов.
— Это
ты, Надя? — спросил Василий Назарыч, не отнимая головы
от какой-то работы.
— Папа,
ты напрасно выходишь из себя; ведь
от этого не будет лучше. Если
ты хочешь что-нибудь скатать мне на прощанье, поговорим спокойно…
— Если человек, которому я отдала все, хороший человек, то он и так будет любить меня всегда… Если он дурной человек, — мне же лучше: я всегда могу уйти
от него, и моих детей никто не смеет отнять
от меня!.. Я не хочу лжи, папа… Мне будет тяжело первое время, но потом все это пройдет. Мы будем жить хорошо, папа… честно жить.
Ты увидишь все и простишь меня.
— Нет, не глупости… Ха-ха!.. Нет, какого дурака Привалов-то разыграл… а?.. Ведь он сильно приударил за
тобой, — я знаю и не претендую… А как сия история совершилась…
Ты помнишь своего-то дядюшку, Оскара Филипыча? Ну, я
от него сегодня телеграмму получил…
— Нет,
ты слушай… Если бы Привалов уехал нынче в Петербург, все бы дело наше вышло швах: и мне, и Ляховскому, и дядюшке — шах и мат был бы. Помнишь, я
тебя просил в последний раз во что бы то ни стало отговорить Привалова
от такой поездки, даже позволить ему надеяться… Ха-ха!.. Я не интересуюсь, что между вами там было, только он остался здесь, а вместо себя послал Nicolas. Ну, и просолил все дело!
— Если
ты хочешь знать, доктор отнесся к моему выбору с большим сочувствием. Он даже заплакал
от радости…
Только один человек во всем доме вполне искренне и горячо оплакивал барышню — это был, конечно, старый Лука, который в своей каморке не раз всплакнул потихоньку
от всех. «Ну, такие ее счастки, — утешал самого себя старик, размышляя о мудреной судьбе старшей барышни, —
от своей судьбы не уйдешь… Не-ет!.. Она
тебя везде сыщет и придавит ногой, ежели
тебе такой предел положон!»
— А между тем все дело чрезвычайно просто; пока
ты тут хороводился со своей свадьбой, Половодов выхлопотал себе назначение поверенным
от конкурсного управления… Да
ты что смотришь на меня такими глазами? Разве
тебе Веревкин ничего не писал?
— Ну, батенька, в это время успело много воды утечь… Значит,
ты и о конкурсе ничего не знаешь?.. Завидую твоему блаженному неведению… Так я
тебе расскажу все: когда Ляховский отказался
от опекунства, Половодов через кого-то устроил в Петербурге так, что твой второй брат признал себя несостоятельным по каким-то там платежам…
А если к этому мы прибавим, что
ты и сама еще будешь счастлива, — проиграют
от этого те люди, для которых
ты желаешь жить?
Что
от меня зависело, как
ты сама знаешь, я все делал.
Неточные совпадения
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, //
Ты,
от кого я пьян бывал!
Так, полдень мой настал, и нужно // Мне в том сознаться, вижу я. // Но так и быть: простимся дружно, // О юность легкая моя! // Благодарю за наслажденья, // За грусть, за милые мученья, // За шум, за бури, за пиры, // За все, за все твои дары; // Благодарю
тебя.
Тобою, // Среди тревог и в тишине, // Я насладился… и вполне; // Довольно! С ясною душою // Пускаюсь ныне в новый путь //
От жизни прошлой отдохнуть.
Кто б ни был
ты, о мой читатель, // Друг, недруг, я хочу с
тобой // Расстаться нынче как приятель. // Прости. Чего бы
ты за мной // Здесь ни искал в строфах небрежных, // Воспоминаний ли мятежных, // Отдохновенья ль
от трудов, // Живых картин, иль острых слов, // Иль грамматических ошибок, // Дай Бог, чтоб в этой книжке
ты // Для развлеченья, для мечты, // Для сердца, для журнальных сшибок // Хотя крупицу мог найти. // За сим расстанемся, прости!
Певец Пиров и грусти томной, // Когда б еще
ты был со мной, // Я стал бы просьбою нескромной //
Тебя тревожить, милый мой: // Чтоб на волшебные напевы // Переложил
ты страстной девы // Иноплеменные слова. // Где
ты? приди: свои права // Передаю
тебе с поклоном… // Но посреди печальных скал, // Отвыкнув сердцем
от похвал, // Один, под финским небосклоном, // Он бродит, и душа его // Не слышит горя моего.
Замечу кстати: все поэты — // Любви мечтательной друзья. // Бывало, милые предметы // Мне снились, и душа моя // Их образ тайный сохранила; // Их после муза оживила: // Так я, беспечен, воспевал // И деву гор, мой идеал, // И пленниц берегов Салгира. // Теперь
от вас, мои друзья, // Вопрос нередко слышу я: // «О ком твоя вздыхает лира? // Кому, в толпе ревнивых дев, //
Ты посвятил ее напев?