Неточные совпадения
— Ах, матушка, по мне все равно…
Не бывала я там никогда. Отчего же он в свой дом
не проехал или к
нам? Ведь
не выгнала бы…
— Уж вы, Хиония Алексеевна, пожалуйста,
не оставляйте
нас, —
не зная зачем, просила Марья Степановна.
— Теперь уж ничего
не поделаешь… А вот вы, козочка, кушайте поменьше — и талия будет.
Мы в пансионе уксус пили да известку ели, чтобы интереснее казаться…
— Ты уж
не обессудь
нас на нашем угощенье, — заговорила Марья Степановна, наливая гостю щей; нужно заметить, что своими щами Марья Степановна гордилась и была глубоко уверена, что таких щей никто
не умеет варить, кроме Досифеи.
— Да, да… Я понимаю, что вы заняты, у вас дела. Но ведь молодым людям отдых необходим.
Не правда ли? — спрашивала Хиония Алексеевна, обращаясь к Марье Степановне. — Только я
не советую вам записываться в Благородное собрание: скучища смертная и сплетни, а у
нас, в Общественном клубе, вы встретите целый букет красавиц. В нем недостает только Nadine… Ваши таланты, Nadine…
— Ах, Василий Назарыч… Конечно, Nicolas берет крупные куши, но ведь
мы живем в такое время, в такое время…
Не правда ли, Марья Степановна?
— Значит, и
мы с Сергеем Александрычем никуда
не годимся?
— Будет вам, стрекозы, — строго остановила Марья Степановна, когда всеми овладело самое оживленное настроение, последнее было неприлично, потому что Привалов был все-таки посторонний человек и мог осудить. —
Мы вот все болтаем тут разные пустяки, а ты
нам ничего
не расскажешь о себе, Сергей Александрыч.
— Мама, какая ты странная, — вступилась Надежда Васильевна. — Все равно
мы с тобой
не поймем, если Сергей Александрыч будет рассказывать
нам о своих делах по заводам.
— Да начать хоть с Хины, папа. Ну, скажи, пожалуйста, какое ей дело до меня? А между тем она является с своими двусмысленными улыбками к
нам в дом, шепчет мне глупости, выворачивает глаза то на меня, то на Привалова. И положение Привалова было самое глупое, и мое тоже
не лучше.
— Нет, постой. Это еще только одна половина мысли. Представь себе, что никакого миллионера Привалова никогда
не существовало на свете, а существует миллионер Сидоров, который является к
нам в дом и в котором я открываю существо, обремененное всеми человеческими достоинствами, а потом начинаю думать: «А ведь
не дурно быть madame Сидоровой!» Отсюда можно вывести только такое заключение, что дело совсем
не в том, кто явится к
нам в дом, а в том, что я невеста и в качестве таковой должна кончить замужеством.
Мы уже сказали, что у Гуляева была всего одна дочь Варвара, которую он любил и
не любил в одно и то же время, потому что это была дочь, тогда как упрямому старику нужен был сын.
Хиония Алексеевна в эти немногие дни
не только
не имела времени посетить свою приятельницу, но даже потеряла всякое представление о переменах дня и ночи. У нее был полон рот самых необходимых хлопот, потому что нужно было приготовить квартиру для Привалова в ее маленьком домике. Согласитесь, что это была самая трудная и сложная задача, какую только приходилось когда-нибудь решать Хионии Алексеевне. Но прежде
мы должны сказать, каким образом все это случилось.
— Вы, мама, добьетесь того, что я совсем
не буду выходить из своей комнаты, когда у
нас бывает Привалов. Мне просто совестно… Если человек хорошо относится ко мне, так вы хотите непременно его женить.
Мы просто желаем быть хорошими знакомыми — и только.
— Надя, мать — старинного покроя женщина, и над ней смеяться грешно. Я тебя ни в чем
не стесняю и выдавать силой замуж
не буду, только мать все-таки дело говорит: прежде отцы да матери устраивали детей, а нынче нужно самим о своей голове заботиться. Я только могу тебе советовать как твой друг. Где у
нас женихи-то в Узле? Два инженера повертятся да какой-нибудь иркутский купец, а Привалов совсем другое дело…
— Ну вот и хорошо, что пришел с
нами помолиться, — говорила Марья Степановна, когда выходила из моленной. — Тут половина образов-то твоих стоит, только я тебе их
не отдам пока…
— Вы, Павла Ивановна, пожалуйста,
не хлопочите,
мы пришли
не как гости, а как старые знакомые, — говорила Надежда Васильевна.
— Вы очень кстати приехали к
нам в Узел, — говорил Веревкин, тяжело опускаясь в одно из кресел, которое только
не застонало под этим восьмипудовым бременем. Он несколько раз обвел глазами комнату, что-то отыскивая, и потом прибавил: — У меня сегодня ужасная жажда…
— Нет, для вас радость
не велика, а вот вы сначала посоветуйтесь с Константином Васильичем, — что он скажет вам, а я подожду. Дело очень важное, и вы
не знаете меня. А пока я познакомлю вас, с кем
нам придется иметь дело… Один из ваших опекунов, именно Половодов, приходится мне beau fr####re'ом, [зятем (фр.).] но это пустяки…
Мы подтянем и его. Знаете русскую пословицу: хлебцем вместе, а табачком врозь.
— Знаю, вперед знаю ответ: «Нужно подумать…
не осмотрелся хорошенько…» Так ведь? Этакие нынче осторожные люди пошли;
не то что
мы: либо сена клок, либо вилы в бок! Да ведь ничего, живы и с голоду
не умерли. Так-то, Сергей Александрыч… А я вот что скажу: прожил ты в Узле три недели и еще проживешь десять лет — нового ничего
не увидишь Одна канитель: день да ночь — и сутки прочь, а вновь ничего. Ведь ты совсем в Узле останешься?
— А хоть бы и так… Это их дело и
нас не касается.
— Решительно
не будет, потому что в нем этого… как вам сказать… между
нами говоря… нет именно той смелости, которая нравится женщинам. Ведь в известных отношениях все зависит от уменья схватить удобный момент, воспользоваться минутой, а у Привалова… Я сомневаюсь, чтобы он имел успех…
Эта живая лестница, начинавшаяся с известного уже
нам Nicolas, постепенно переходила через разных Andre, Woldemar, Nini и Bebe, пока
не обрывалась шестимесячным Вадимом.
—
Не беспокойся, папахен: Сергей Александрыч ведь хорошо знает, что у
нас с тобой нет миллионов, — добродушно басил Nicolas, хлопая Ивана Яковлича по спине. — Ну, опять продулся?
— Да, да, папахен;
мы с тобой вообще много страдаем от людской несправедливости… Так ты водки
не хочешь, папахен?
Оскар Филипыч, как
мы уже знаем, любил удить рыбу и сейчас только вернулся с Аллой откуда-то с облюбованного местечка на реке Узловке, так что
не успел еще снять с себя своего летнего парусинового пальто и держал в руках широкополую соломенную шляпу.
— Зарываться
не буду и непременно выиграю. Ты только одно пойми: ирбитские купцы… Ведь такого случая
не скоро дождешься!.. Да
мы с Ломтевым так их острижем…
— О да, — протянула Агриппина Филипьевна с приличной важностью. — Nadine Бахарева и Sophie Ляховская у
нас первые красавицы… Да. Вы
не видали Sophie Ляховской? Замечательно красивая девушка… Конечно, она
не так умна, как Nadine Бахарева, но в ней есть что-то такое, совершенно особенное. Да вот сами увидите.
— Ну, теперь дело дошло до невест, следовательно,
нам пора в путь, — заговорил Nicolas, поднимаясь. — Мутерхен, ты извинишь
нас,
мы к славянофилу завернем… До свидания, Хиония Алексеевна.
Мы с Аникой Панкратычем осенью поступаем в ваш пансион для усовершенствования во французских диалектах…
Не правда ли?
— Ну, теперь начнется десять тысяч китайских церемоний, — проворчал Веревкин, пока Половодов жал руку Привалова и ласково заглядывал ему в глаза: — «Яснейший брат солнца… прозрачная лазурь неба…» Послушай, Александр, я задыхаюсь от жары; веди
нас скорее куда-нибудь в место
не столь отдаленное, но прохладное, и прикажи своему отроку подать чего-нибудь прохладительного…
— Вот и отлично: было бы желание, а обстоятельства
мы повернем по-своему.
Не так ли? Жить в столице в наше время просто грешно. Провинция нуждается в людях, особенно в людях с серьезным образованием.
— Ах, секрет самый простой:
не быть скучным, — весело отвечал Половодов. — Когда
мы с вами будем у Ляховского, Сергей Александрыч, — прибавил он, — я познакомлю вас с Софьей Игнатьевной… Очень милая девушка! А так как она вдобавок еще очень умна, то наши дамы ненавидят ее и, кажется, только в этом и согласны между собой.
Представьте себе, этот отчет просто все дело испортил, а между тем
мы тут ни душой, ни телом
не виноваты: отчет составлен и теперь гуляет в опекунском совете второй год.
Ведь неудобно уверять Василья Назарыча, что у
нас, кроме черновых, ничего
не осталось.
Притом
мы не обязаны представлять ему таких отчетов, а только во избежание недоразумений…
— Послушай, Тонечка: сделай как-нибудь так, чтобы Привалову
не было скучно бывать у
нас. Понимаешь?
— Очень хорошо, очень хорошо, — невозмутимо продолжал дядюшка. — Прежде всего, конечно, важно выяснить взаимные отношения, чтобы после
не было ненужных недоразумений. Да, это очень важно. Ваша откровенность делает вам честь… А если я вам, Александр Павлыч, шаг за шагом расскажу, как
мы сначала устраним от дел Ляховского, затем поставим вас во главе всего предприятия и, наконец, дадим этому Привалову как раз столько, сколько захотим, — тогда вы мне поверите?
— Из любопытства, Александр Павлыч, из любопытства. Таким образом, дворянская опека всегда будет в наших руках, и она
нам пригодится… Дальше. Теперь для вас самое главное неудобство заключается в том, что вас, опекунов, двое, и из этого никогда ничего
не выйдет. Стоит отыскаться Титу Привалову, который как совершеннолетний имеет право выбирать себе опекуна сам, и тогда положение ваше и Ляховского сильно пошатнется: вы потеряете все разом…
— Откровенность за откровенность…
Не хотите ли чаю или квасу, Оскар Филипыч? — предлагал Половодов. — Вы устали, а
мы еще побеседуем…
«Уж
не болен ли, говорит, Сереженька с дороги-то, или, может, на
нас сердится…» А я ей прямо так и сказал: «Вздор, за задние ноги приволоку тебе твоего Сереженьку…» Нет, кроме шуток, едем поскорее, мне, право, некогда.
— Ну, брат,
не ври, меня
не проведешь, боишься родителя-то? А я тебе скажу, что совершенно напрасно. Мне все равно, какие у вас там дела, а только старик даже рад будет. Ей-богу…
Мы прямо на маменькину половину пройдем. Ну, так едешь, что ли? Я на своей лошади за тобой приехал.
— Ну, к отцу
не хочешь ехать, ко мне бы заглянул, а уж я тут надумалась о тебе. Кабы ты чужой был, а то о тебе же сердце болит… Вот отец-то какой у
нас: чуть что — и пошел…
— Ну, ну, Досифеюшка,
не сердись…
Нам наплевать на старика с седой бородой; он сам по себе,
мы сами по себе.
— Ну, там как знаешь, — с удовольствием или без удовольствия. Скушно покажется со старухами-то сидеть?
Не больно у
нас веселья-то много… Ничего, поскучай.
— Как вам сказать: и верю и
не верю… Пустяки в нашей жизни играют слишком большую роль, и против них иногда
мы решительно бессильны. Они опутывают
нас по рукам и по ногам, приносят массу самых тяжелых огорчений и служат неиссякаемым источником других пустяков и мелочей. Вы сравните: самый страшный враг — тот, который подавляет
нас не единичной силой, а количеством. В тайге охотник бьет медведей десятками, — и часто делается жертвой комаров. Я
не отстаиваю моей мысли, я только высказываю мое личное мнение.
— А я так
не скажу этого, — заговорил доктор мягким грудным голосом, пытливо рассматривая Привалова. — И
не мудрено: вы из мальчика превратились в взрослого, а я только поседел. Кажется, давно ли все это было, когда вы с Константином Васильичем были детьми, а Надежда Васильевна крошечной девочкой, — между тем пробежало целых пятнадцать лет, и
нам, старикам, остается только уступить свое место молодому поколению.
— А вот подождите, проведут к
нам железную дорогу, тогда
мы еще
не так процветем.
А Виктор Васильич
не идет с карнизу и шабаш: подавали
мы полотенце —
не берет, притащили лестницу — «
не хочу».
— «Из каких местов?» — «С неба упал…» А
мы там сидим и голосу
не подаем, потому либо в свидетели потянут, либо тятенька этот пристрелит.
— Он давно
не был у
нас, — невозмутимо ответила Ляховская с той же улыбкой.