Неточные совпадения
— Ах, господи… что же
это такое?.. Да Виктор Николаич… Ах, господи!.. — причитала Заплатина, бестолково бросаясь
из угла в угол.
Белая батистовая рубашка выбивалась из-под
этих пройм красивыми буфами и облегала полную белую шею небольшой розеткой.
— Сегодня, кажется, все с ума сошли, — проговорила недовольным голосом Надежда Васильевна, освобождаясь
из объятий сестры. — И к чему
эти телячьи нежности; давеча Досифея чуть не задушила меня, теперь ты…
Во-первых, Привалов — миллионер (Верочка была очень практическая особа и хорошо знала цену
этому магическому слову); во-вторых, о нем столько говорили, и вдруг он является
из скрывавшей его неизвестности…
Привалова поразило больше всего то, что в
этом кабинете решительно ничего не изменилось за пятнадцать лет его отсутствия, точно он только вчера вышел
из него. Все было так же скромно и просто, и стояла все та же деловая обстановка. Привалову необыкновенно хорошо казалось все: и кабинет, и старик, и даже самый воздух, отдававший дымом дорогой сигары.
Полинявшие дорогие ковры на полу, резная старинная мебель красного дерева, бронзовые люстры и канделябры, малахитовые вазы и мраморные столики по углам, старинные столовые часы
из матового серебра, плохие картины в дорогих рамах, цветы на окнах и лампадки перед образами старинного письма — все
это уносило его во времена детства, когда он был своим человеком в
этих уютных низеньких комнатах.
— О, я
это всегда говорила… всегда!.. Конечно, я хорошо понимаю, что вы
из скромности не хотите принимать участия в любительских спектаклях.
— Взять теперешних ваших опекунов: Ляховский — тот давно присосался, но поймать его ужасно трудно; Половодов еще только присматривается, нельзя ли сорвать свою долю. Когда я был опекуном, я
из кожи лез, чтобы, по крайней мере, привести все в ясность; из-за
этого и с Ляховским рассорился, и опеку оставил, а на мое место вдруг назначают Половодова. Если бы я знал… Мне хотелось припугнуть Ляховского, а тут вышла вон какая история. Кто бы
этого мог ожидать? Погорячился, все дело испортил.
Ведь половина в
этих заводах сделана на гуляевские капиталы Да, Павел-то Михайлыч и дочку-то свою загубил из-за них…
— Папа, пожалей меня, — говорила девушка, ласкаясь к отцу. — Находиться в положении вещи, которую всякий имеет право приходить осматривать и приторговывать… нет, папа,
это поднимает такое нехорошее чувство в душе! Делается как-то обидно и вместе с тем гадко… Взять хоть сегодняшний визит Привалова: если бы я не должна была являться перед ним в качестве товара, которому только
из вежливости не смотрят в зубы, я отнеслась бы к нему гораздо лучше, чем теперь.
Василий Назарыч рассказал дочери последние известия о положении приваловского наследства и по
этому случаю долго припоминал разные эпизоды
из жизни Гуляевых и Приваловых. Девушка внимательно слушала все время и проговорила...
— Все-таки, папа, самые хорошие
из них были ужасными людьми. Везде самодурство, произвол, насилие…
Эта бедная Варвара Гуляева, мать Сергея Александрыча, — сколько, я думаю, она вынесла…
По большей части
это были дети гонимых раскольников, задыхавшихся по тюрьмам и острогам; Гуляеву привозили их со всех сторон, где только гнездился раскол: с Ветки,
из Керженских лесов, с Иргиза,
из Стародубья, Чернораменских скитов и т. д.
Этот оригинальный брак был заключен
из политических расчетов: раз, чтобы не допустить разорения Шатровских заводов, и, второе, чтобы соединить две такие фамилии, как Приваловы и Гуляевы.
Из предыдущего можно себе представить, что
это был за опекун.
Это делалось таким образом: сначала закладывалась черная болванка, затем первый передел
из нее и, наконец, окончательно выделанное сортовое железо.
Одного только не удалось сделать Сашке, —
это захватить гуляевские капиталы, которые шли в часть старшего
из наследников.
Марья Степановна свято блюла все свычаи и обычаи, правила и обряды, которые вынесла
из гуляевского дома; ей казалось святотатством переступить хотя одну йоту
из заветов
этой угасшей семьи, служившей в течение века самым крепким оплотом древнего благочестия.
На
этой половине роль хозяйки с двенадцати лет принадлежала Надежде Васильевне, которая
из всех детей была самой близкой сердцу Василья Назарыча.
У нее для всех обиженных судьбой и людьми всегда было в запасе ласковое, теплое слово, она умела и утешить, и погоревать вместе, а при случае и поплакать; но Верочка умела и не любить, — ее трудно было вывести
из себя, но раз
это произошло, она не забывала обиды и не умела прощать.
Она готова была сделать все для Привалова, даже сделать не
из корыстных видов, как она поступала обыкновенно, а просто потому, что
это нужно было для Привалова,
это могло понравиться Привалову.
Да,
этого было даже слишком достаточно, и Хиония Алексеевна на некоторое время совсем вышла
из своей обычной роли и ходила в каком-то тумане.
Ход в моленную был проведен
из темного чуланчика, который был устроен рядом со спальней Марьи Степановны; задняя стенка
этого чулана составляла дверь в моленную и для окончательной иллюзии была завешана какими-то старыми шубами.
Все
эти богатства достались моленной Марьи Степановны как наследство после смерти матери Привалова
из разоренной моленной в приваловском доме.
—
Это пять минут ходьбы отсюда, — говорила Надежда Васильевна, когда они выходили
из ворот. —
Из ворот сейчас налево, спустимся к реке, а потом повернем за угол, — тут и колпаковское гнездо.
— Можно, можно… — ответил какой-то глухой женский голос, и от окна,
из глубины клеенчатого кресла, поднялась низенькая старушка в круглых серебряных очках. — Ведь
это ты, Верочка?
Это своего рода гамма,
из которой составляют всевозможные музыкальные комбинации.
— Вы очень кстати приехали к нам в Узел, — говорил Веревкин, тяжело опускаясь в одно
из кресел, которое только не застонало под
этим восьмипудовым бременем. Он несколько раз обвел глазами комнату, что-то отыскивая, и потом прибавил: — У меня сегодня ужасная жажда…
— Нет, для вас радость не велика, а вот вы сначала посоветуйтесь с Константином Васильичем, — что он скажет вам, а я подожду. Дело очень важное, и вы не знаете меня. А пока я познакомлю вас, с кем нам придется иметь дело… Один
из ваших опекунов, именно Половодов, приходится мне beau fr####re'ом, [зятем (фр.).] но
это пустяки… Мы подтянем и его. Знаете русскую пословицу: хлебцем вместе, а табачком врозь.
— Черт возьми…
из самых недр пансиона вынырнул… то есть был извлечен оттуда… А там славная штучка у Хины запрятана… Глаза — масло с икрой… а кулаки у
этого неземного создания!.. Я только хотел заняться географией, а она меня как хватит кулаком…
Подозревать, что своим намеком Веревкин хотел прибавить себе весу, —
этого Привалов не мог по многим причинам: раз — он хорошо относился к Веревкину по университетским воспоминаниям, затем Веревкин был настолько умен, что не допустит такого грубого подходца; наконец,
из слов Веревкина, которыми он рекомендовал себя, можно вывести только то, что он сразу хотел поставить себя начистоту, без всяких недомолвок.
— Между прочим, вероятно, буду торговать и мукой, — с улыбкой отвечал Привалов, чувствуя, что пол точно уходит у него из-под ног. — Мне хотелось бы объяснить вам, почему я именно думаю заняться
этим, а не чем-нибудь другим.
Из обруселых рижских немок по происхождению, Агриппина Филипьевна обладала счастливым ровным характером: кажется,
это было единственное наследство, полученное ею под родительской кровлей, где оставались еще шесть сестриц и один братец.
Эти сестрицы выписали
из Риги остальных четырех,
из которых одна вышла за директора гимназии, другая за доктора, третья за механика, а четвертая, не пожелавшая за преклонными летами связывать себя узами Гименея, получила место начальницы узловской женской гимназии.
Но и
этот, несомненно, очень ловкий modus vivendi [образ жизни (фр.).] мог иметь свой естественный и скорый конец, если бы Агриппина Филипьевна, с одной стороны, не выдала своей старшей дочери за директора узловско-моховского банка Половодова, а с другой — если бы ее первенец как раз к
этому времени не сделался одним
из лучших адвокатов в Узле.
— Оскар? О,
это безнадежно глупый человек и больше ничего, — отвечала Агриппина Филипьевна. — Представьте себе только: человек
из Петербурга тащится на Урал, и зачем?.. Как бы вы думали? Приехал удить рыбу. Ну, скажите ради бога,
это ли не идиотство?
Иван Яковлич ничего не отвечал на
это нравоучение и небрежно сунул деньги в боковой карман вместе с шелковым носовым платком. Через десять минут
эти почтенные люди вернулись в гостиную как ни в чем не бывало. Алла подала Лепешкину стакан квасу прямо
из рук, причем один рукав сбился и открыл белую, как слоновая кость, руку по самый локоть с розовыми ямочками, хитрый старик только прищурил свои узкие, заплывшие глаза и проговорил, принимая стакан...
На прощанье Агриппина Филипьевна даже с некоторой грустью дала заметить Привалову, что она, бедная провинциалка, конечно, не рассчитывает на следующий визит дорогого гостя, тем более что и в
этот успела наскучить, вероятно, до последней степени; она, конечно, не смеет даже предложить столичному гостю завернуть как-нибудь на один
из ее четвергов.
—
Это даже
из арифметики очень хорошо известно, — комментировал
эту пословицу Веревкин, вылезая при помощи слуги самой внушительной наружности
из своего балахона. — Ибо сто рублей не велики деньги, а у сотни друзей по четвертной занять — и то не малая прибыль.
— Если
это ты в мой огород метишь, — напрасный труд, Александр… Все равно, что
из пушки по воробью палить… Ха-ха!..
Все
это пилось
из маленьких чарочек граненого богемского хрусталя с вырезными виньетками
из пословиц: «пьян да умен — два угодья в нем», «пьян бывал, да ума не терял».
— Как хотите, Сергей Александрыч. Впрочем, мы успеем вдоволь натолковаться об опеке у Ляховского. Ну-с, как вы нашли Василья Назарыча? Очень умный старик. Я его глубоко уважаю, хотя тогда по
этой опеке у нас вышло маленькое недоразумение, и он, кажется, считает меня причиной своего удаления
из числа опекунов. Надеюсь, что, когда вы хорошенько познакомитесь с ходом дела, вы разубедите упрямого старика. Мне самому
это сделать было неловко… Знаете, как-то неудобно навязываться с своими объяснениями.
Женитьба на Антониде Ивановне была одним
из следствий
этого увлечения тайниками народной жизни: Половодову понравились ее наливные плечи, ее белая шея, и Антонида Ивановна пошла в pendant к только что отделанному дому с его расписными потолками и синими петухами.
С полгода Антонида Ивановна сохраняла свое положение русской красавицы и обязана была носить косоклинные сарафаны с прошивками
из золотых позументов, но скоро
эта игра обоим супругам надоела и сарафан Антониды Ивановны был заброшен в тот же угол, где валялась Pith India Helmet.
«Недостает решительности! Все зависит от того, чтобы повести дело смелой, твердой рукой, — думал Половодов, ходя по кабинету
из угла в угол. — Да еще
этот дурак Ляховский тут торчит: дела не делает и другим мешает. Вот если бы освободиться от него…»
Старик рассыпался мелким смешком и весело потер руки;
этот смех и особенно пристальный взгляд дядюшки показались Половодову немного подозрительными. О какой рыбке он говорит, — черт его разберет. А дядюшка продолжал улыбаться и несколько раз доставал
из кармана золотую табакерку; табак он нюхал очень аккуратно, как старички екатерининских времен.
— Так…
из любопытства, — скромно отвечал Оскар Филипыч, сладко потягиваясь на своем стуле. — Мне кажется, что вам, Александр Павлыч, выгоднее всего иметь поверенного в Петербурге, который следил бы за малейшим движением всего процесса.
Это очень важно, особенно, если за него возьмется человек опытный…
— Очень просто: вы и Ляховский держитесь только благодаря дворянской опеке и кой-каким связям в Петербурге… Так? Дворянскую опеку и после нельзя будет обойти, но ее купить очень недорого стоит: члены правления — один полусумасшедший доктор-акушер восьмидесяти лет, другой — выгнанный со службы за взятки и просидевший несколько лет в остроге становой, третий — приказная строка,
из поповичей… Вся
эта братия получает по двадцать восемь рублей месячного жалованья. Так?
Из-за
этого и дело затянулось, но Nicolas может устроить на свой страх то, чего не хочет Привалов, и тогда все ваше дело пропало, так что вам необходим в Петербурге именно такой человек, который не только следил бы за каждым шагом Nicolas, но и парализовал бы все его начинания, и в то же время устроил бы конкурс…
Распахнув окно, Половодов посмотрел в сад, на аллеи
из акаций и тополей, на клумбы и беседки, но
это было все не то: он был слишком взволнован, чтобы любоваться природой.