Неточные совпадения
Нестерпимая же вонь
из распивочных, которых в
этой части города особенное множество, и пьяные, поминутно попадавшиеся, несмотря на буднее время, довершили отвратительный и грустный колорит картины.
Из дверей, как раз в
эту минуту, выходили двое пьяных и, друг друга поддерживая и ругая, взбирались на улицу.
Это был человек лет уже за пятьдесят, среднего роста и плотного сложения, с проседью и с большою лысиной, с отекшим от постоянного пьянства желтым, даже зеленоватым лицом и с припухшими веками, из-за которых сияли крошечные, как щелочки, но одушевленные красноватые глазки.
Эта привычка обращается у иных пьющих в потребность, и преимущественно у тех
из них, с которыми дома обходятся строго и которыми помыкают.
Косыночку ее
из козьего пуха тоже пропил, дареную, прежнюю, ее собственную, не мою; а живем мы в холодном угле, и она в
эту зиму простудилась и кашлять пошла, уже кровью.
«Я, конечно, говорит, Семен Захарыч, помня ваши заслуги, и хотя вы и придерживались
этой легкомысленной слабости, но как уж вы теперь обещаетесь, и что сверх того без вас у нас худо пошло (слышите, слышите!), то и надеюсь, говорит, теперь на ваше благородное слово», то есть все
это, я вам скажу, взяла да и выдумала, и не то чтоб
из легкомыслия, для одной похвальбы-с!
Ну-с, государь ты мой (Мармеладов вдруг как будто вздрогнул, поднял голову и в упор посмотрел на своего слушателя), ну-с, а на другой же день, после всех сих мечтаний (то есть
это будет ровно пять суток назад тому) к вечеру, я хитрым обманом, как тать в нощи, похитил у Катерины Ивановны от сундука ее ключ, вынул, что осталось
из принесенного жалованья, сколько всего уж не помню, и вот-с, глядите на меня, все!
— Ах, стыд-то какой теперь завелся на свете, господи! Этакая немудреная, и уж пьяная! Обманули,
это как есть! Вон и платьице ихнее разорвано… Ах, как разврат-то ноне пошел!.. А пожалуй что
из благородных будет,
из бедных каких… Ноне много таких пошло. По виду-то как бы
из нежных, словно ведь барышня, — и он опять нагнулся над ней.
Лучшие
из его товарищей понимали
это, все любили его.
При
этом всегда они брали с собой кутью на белом блюде, в салфетке, а кутья была сахарная
из рису и изюму, вдавленного в рис крестом.
Это одна
из тех больших телег, в которые впрягают больших ломовых лошадей и перевозят в них товары и винные бочки.
Но теперь, странное дело, в большую такую телегу впряжена была маленькая, тощая саврасая крестьянская клячонка, одна
из тех, которые — он часто
это видел — надрываются иной раз с высоким каким-нибудь возом дров или сена, особенно коли воз застрянет в грязи или в колее, и при
этом их так больно, так больно бьют всегда мужики кнутами, иной раз даже по самой морде и по глазам, а ему так жалко, так жалко на
это смотреть, что он чуть не плачет, а мамаша всегда, бывало, отводит его от окошка.
…Он бежит подле лошадки, он забегает вперед, он видит, как ее секут по глазам, по самым глазам! Он плачет. Сердце в нем поднимается, слезы текут. Один
из секущих задевает его по лицу; он не чувствует, он ломает свои руки, кричит, бросается к седому старику с седою бородой, который качает головой и осуждает все
это. Одна баба берет его за руку и хочет увесть; но он вырывается и опять бежит к лошадке. Та уже при последних усилиях, но еще раз начинает лягаться.
Но бедный мальчик уже не помнит себя. С криком пробивается он сквозь толпу к савраске, обхватывает ее мертвую, окровавленную морду и целует ее, целует ее в глаза, в губы… Потом вдруг вскакивает и в исступлении бросается с своими кулачонками на Миколку. В
этот миг отец, уже долго гонявшийся за ним, схватывает его, наконец, и выносит
из толпы.
—
Из странности. Нет, вот что я тебе скажу. Я бы
эту проклятую старуху убил и ограбил, и уверяю тебя, что без всякого зазору совести, — с жаром прибавил студент.
Эту тесьму сложил он вдвое, снял с себя свое широкое, крепкое,
из какой-то толстой бумажной материи летнее пальто (единственное его верхнее платье) и стал пришивать оба конца тесьмы под левую мышку изнутри.
Эту дощечку он случайно нашел, в одну
из своих прогулок, на одном дворе, где во флигеле помещалась какая-то мастерская.
Хозяйка только из-за
этого с ней и ссорилась.
Но каково же было его изумление, когда он вдруг увидал, что Настасья не только на
этот раз дома, у себя в кухне, но еще занимается делом: вынимает
из корзины белье и развешивает на веревках!
Он бросился стремглав на топор (
это был топор) и вытащил его из-под лавки, где он лежал между двумя поленами; тут же, не выходя, прикрепил его к петле, обе руки засунул в карманы и вышел
из дворницкой; никто не заметил!
Мало того, даже, как нарочно, в
это самое мгновение только что перед ним въехал в ворота огромный воз сена, совершенно заслонявший его все время, как он проходил подворотню, и чуть только воз успел выехать
из ворот во двор, он мигом проскользнул направо.
Но только что он пошевелил
это тряпье, как вдруг из-под шубки выскользнули золотые часы.
Он стоял, смотрел и не верил глазам своим: дверь, наружная дверь,
из прихожей на лестницу, та самая, в которую он давеча звонил и вошел, стояла отпертая, даже на целую ладонь приотворенная: ни замка, ни запора, все время, во все
это время! Старуха не заперла за ним, может быть,
из осторожности. Но боже! Ведь видел же он потом Лизавету! И как мог, как мог он не догадаться, что ведь вошла же она откуда-нибудь! Не сквозь стену же.
И, снова остервенясь, он раз десять сразу,
из всей мочи, дернул в колокольчик. Уж конечно,
это был человек властный и короткий в доме.
Наконец, вот и переулок; он поворотил в него полумертвый; тут он был уже наполовину спасен и понимал
это: меньше подозрений, к тому же тут сильно народ сновал, и он стирался в нем, как песчинка. Но все
эти мучения до того его обессилили, что он едва двигался. Пот шел
из него каплями, шея была вся смочена «Ишь нарезался!» — крикнул кто-то ему, когда он вышел на канаву.
В
эту минуту луч солнца осветил его левый сапог: на носке, который выглядывал
из сапога, как будто показались знаки.
Это была обыкновенная повестка
из квартала явиться на сегодняшний день, в половине десятого, в контору квартального надзирателя.
На улице опять жара стояла невыносимая; хоть бы капля дождя во все
эти дни. Опять пыль, кирпич и известка, опять вонь
из лавочек и распивочных, опять поминутно пьяные, чухонцы-разносчики и полуразвалившиеся извозчики. Солнце ярко блеснуло ему в глаза, так что больно стало глядеть, и голова его совсем закружилась, — обыкновенное ощущение лихорадочного, выходящего вдруг на улицу в яркий солнечный день.
—
Это деньги с вас по заемному письму требуют, взыскание. Вы должны или уплатить со всеми издержками, пенными [Пенные — от пеня — штраф за невыполнение принятых обязательств.] и прочими, или дать письменно отзыв, когда можете уплатить, а вместе с тем и обязательство не выезжать до уплаты
из столицы и не продавать и не скрывать своего имущества. А заимодавец волен продать ваше имущество, а с вами поступить по законам.
Даже бумага выпала
из рук Раскольникова, и он дико смотрел на пышную даму, которую так бесцеремонно отделывали; но скоро, однако же, сообразил, в чем дело, и тотчас же вся
эта история начала ему очень даже нравиться. Он слушал с удовольствием, так даже, что хотелось хохотать, хохотать, хохотать… Все нервы его так и прыгали.
Луиза Ивановна с уторопленною любезностью пустилась приседать на все стороны и, приседая, допятилась до дверей; но в дверях наскочила задом на одного видного офицера с открытым свежим лицом и с превосходными густейшими белокурыми бакенами.
Это был сам Никодим Фомич, квартальный надзиратель. Луиза Ивановна поспешила присесть чуть не до полу и частыми мелкими шагами, подпрыгивая, полетела
из конторы.
И что всего мучительнее —
это было более ощущение, чем сознание, чем понятие; непосредственное ощущение, мучительнейшее ощущение
из всех до сих пор жизнию пережитых им ощущений.
Он поклал все в разные карманы, в пальто и в оставшийся правый карман панталон, стараясь, чтоб было неприметнее. Кошелек тоже взял заодно с вещами. Затем вышел
из комнаты, на
этот раз даже оставив ее совсем настежь.
«Если действительно все
это дело сделано было сознательно, а не по-дурацки, если у тебя действительно была определенная и твердая цель, то каким же образом ты до сих пор даже и не заглянул в кошелек и не знаешь, что тебе досталось, из-за чего все муки принял и на такое подлое, гадкое, низкое дело сознательно шел? Да ведь ты в воду его хотел сейчас бросить, кошелек-то, вместе со всеми вещами, которых ты тоже еще не видал…
Это как же?»
Да,
это так;
это все так. Он, впрочем,
это и прежде знал, и совсем
это не новый вопрос для него; и когда ночью решено было в воду кинуть, то решено было безо всякого колебания и возражения, а так, как будто так тому и следует быть, как будто иначе и быть невозможно… Да, он
это все знал и все помнил; да чуть ли
это уже вчера не было так решено, в ту самую минуту, когда он над сундуком сидел и футляры
из него таскал… А ведь так!..
Кончим
это, начнем об китах переводить, потом
из второй части «Confessions» [«Confessions» (фр.) — «Исповедь» Ж. Ж. Руссо (1712–1778).] какие-то скучнейшие сплетни тоже отметили, переводить будем; Херувимову кто-то сказал, что будто бы Руссо в своем роде Радищев.
Но, стало быть, и к нему сейчас придут, если так, «потому что… верно, все
это из того же… из-за вчерашнего…
Произошло
это утром, в десять часов. В
этот час утра, в ясные дни, солнце всегда длинною полосой проходило по его правой стене и освещало угол подле двери. У постели его стояла Настасья и еще один человек, очень любопытно его разглядывавший и совершенно ему незнакомый.
Это был молодой парень в кафтане, с бородкой, и с виду походил на артельщика.
Из полуотворенной двери выглядывала хозяйка. Раскольников приподнялся.
Заметь себе, Родя,
из ихней конторы уж второй раз приходят; только прежде не
этот приходил, а другой, и мы с тем объяснялись.
—
Это, брат, веришь ли, у меня особенно на сердце лежало. Потом надо же
из тебя человека сделать. Приступим: сверху начнем. Видишь ли ты
эту каскетку? — начал он, вынимая
из узла довольно хорошенькую, но в то же время очень обыкновенную и дешевую фуражку. — Позволь-ка примерить?
А
это что? — и от вытащил
из кармана старый, закорузлый, весь облепленный засохшею грязью дырявый сапог Раскольникова, — я с запасом ходил, мне и восстановили по
этому чудищу настоящий размер.
—
Это, брат, невозможно;
из чего ж я сапоги топтал! — настаивал Разумихин. — Настасьюшка, не стыдитесь, а помогите, вот так! — и, несмотря на сопротивление Раскольникова, он все-таки переменил ему белье. Тот повалился на изголовье и минуты две не говорил ни слова.
«Долго же не отвяжутся!» — думал он. —
Из каких денег
это все куплено? — спросил он наконец, глядя в стену.
— Денег? Вот тебе на! Да
из твоих же собственных. Давеча артельщик был, от Вахрушина, мамаша прислала; аль и
это забыл?
— Да врешь; горячишься. Ну, а серьги? Согласись сам, что коли в тот самый день и час к Николаю
из старухина сундука попадают серьги в руки, — согласись сам, что они как-нибудь да должны же были попасть?
Это немало при таком следствии.
— Э-эх! — вскричал было Разумихин, но в
эту минуту отворилась дверь, и вошло одно новое, не знакомое ни одному
из присутствующих, лицо.
И если теперь
эта старуха-процентщица убита одним
из общества более высшего, ибо мужики не закладывают золотых вещей, то чем же объяснить
эту с одной стороны распущенность цивилизованной части нашего общества?
Но Лужин уже выходил сам, не докончив речи, пролезая снова между столом и стулом; Разумихин на
этот раз встал, чтобы пропустить его. Не глядя ни на кого и даже не кивнув головой Зосимову, который давно уже кивал ему, чтоб он оставил в покое больного, Лужин вышел, приподняв
из осторожности рядом с плечом свою шляпу, когда, принагнувшись, проходил в дверь. И даже в изгибе спины его как бы выражалось при
этом случае, что он уносит с собой ужасное оскорбление.
— Да; черт его принес теперь; может быть, расстроил все дело. А заметил ты, что он ко всему равнодушен, на все отмалчивается, кроме одного пункта, от которого
из себя выходит:
это убийство…
Он аккомпанировал стоявшей впереди его на тротуаре девушке, лет пятнадцати, одетой как барышня, в кринолине, [Кринолин — широкая юбка со вшитыми в нее обручами
из китового уса.] в мантильке, в перчатках и в соломенной шляпке с огненного цвета пером; все
это было старое и истасканное.