Неточные совпадения
— Ах, Марья Степановна!.. Уж я
не стала бы напрасно вас тревожить. Нарочно пять раз посылала Матрешку, а она через буфетчика от приваловского человека всю подноготную разузнала. Только устрой, господи, на пользу!.. Уж
если это
не жених, так весь свет пройти надо: и молодой, и красивый, и богатый. Мил-лио-нер… Да ведь вам лучше это знать!
— Какой это замечательно умный человек, Сергей Александрыч. Вы представить себе
не можете! Купцы его просто на руках носят… И какое остроумие! Недавно на обвинительную речь прокурора он ответил так: «Господа судьи и господа присяжные… Я могу сравнить речь господина прокурора с тем,
если б человек взял ложку, почерпнул щей и пронес ее, вместо рта, к уху». Понимаете: восторг и фурор!..
Ведь ограбили же вас, сирот; отец оставил вам Шатровские заводы в полном ходу; тогда они больше шести миллионов стоили, а теперь,
если пойдут за долг с молотка, и четырех
не дадут.
— Мама, какая ты странная, — вступилась Надежда Васильевна. — Все равно мы с тобой
не поймем,
если Сергей Александрыч будет рассказывать нам о своих делах по заводам.
— Папа, пожалей меня, — говорила девушка, ласкаясь к отцу. — Находиться в положении вещи, которую всякий имеет право приходить осматривать и приторговывать… нет, папа, это поднимает такое нехорошее чувство в душе! Делается как-то обидно и вместе с тем гадко… Взять хоть сегодняшний визит Привалова:
если бы я
не должна была являться перед ним в качестве товара, которому только из вежливости
не смотрят в зубы, я отнеслась бы к нему гораздо лучше, чем теперь.
Этим, конечно, Хиония Алексеевна ничего
не хотела сказать дурного о Привалове, который стоит выше всех этих сплетен и разных толков, но ведь в провинции ему покажется страшно скучно, и он может увлечься, а
если попадет в такое общество…
— Конечно, только пока… — подтверждала Хиония Алексеевна. — Ведь
не будет же в самом деле Привалов жить в моей лачуге… Вы знаете, Марья Степановна, как я предана вам, и
если хлопочу, то
не для своей пользы, а для Nadine. Это такая девушка, такая… Вы
не знаете ей цены, Марья Степановна! Да… Притом, знаете, за Приваловым все будут ухаживать, будут его ловить… Возьмите Зосю Ляховскую, Анну Павловну, Лизу Веревкину — ведь все невесты!.. Конечно, всем им далеко до Nadine, но ведь чем враг
не шутит.
«А там женишок-то кому еще достанется, — думала про себя Хиония Алексеевна, припоминая свои обещания Марье Степановне. — Уж очень Nadine ваша нос кверху задирает.
Не велика в перьях птица: хороша дочка Аннушка, да хвалит только мать да бабушка! Конечно, Ляховский гордец и кощей, а
если взять Зосю, — вот эта, по-моему, так действительно невеста: всем взяла… Да-с!..
Не чета гордячке Nadine…»
— Вы, мама, добьетесь того, что я совсем
не буду выходить из своей комнаты, когда у нас бывает Привалов. Мне просто совестно…
Если человек хорошо относится ко мне, так вы хотите непременно его женить. Мы просто желаем быть хорошими знакомыми — и только.
— По всей вероятности, папа, я его и полюбила бы,
если бы меня
не выставляли невестой.
— Плетет кружева, вяжет чулки… А как хорошо она относится к людям! Ведь это целое богатство — сохранить до глубокой старости такое теплое чувство и стать выше обстоятельств. Всякий другой на ее месте давно бы потерял голову, озлобился, начал бы жаловаться на все и на всех.
Если бы эту женщину готовили
не специально для богатой, праздной жизни, она принесла бы много пользы и себе и другим.
Если бы Надя
не была мне сестра… ни за какие бы коврижки
не уступил тебе…
— Нет, очень касается, Василий Назарыч. Как назвать такую покупку,
если бы она была сделана нынче! Я
не хочу этим набрасывать тень на Тита Привалова, но…
— Что же, ты, значит, хочешь возвратить землю башкирам? Да ведь они ее все равно продали бы другому,
если бы пращур-то
не взял… Ты об этом подумал? А теперь только отдай им землю, так завтра же ее
не будет… Нет, Сергей Александрыч, ты этого никогда
не сделаешь…
—
Если бы я отдал землю башкирам, тогда чем бы заплатил мастеровым, которые работали на заводах полтораста лет?.. Земля башкирская, а заводы созданы крепостным трудом. Чтобы
не обидеть тех и других, я должен отлично поставить заводы и тогда постепенно расплачиваться с своими историческими кредиторами. В какой форме устроится все это — я еще теперь
не могу вам сказать, но только скажу одно, — именно, что ни одной копейки
не возьму лично себе…
— Нет, Василий Назарыч, я никогда
не буду золотопромышленником, — твердым голосом проговорил Привалов. — Извините меня, я
не хотел вас обидеть этим, Василий Назарыч, но
если я по обязанности должен удержать за собой заводы, то относительно приисков у меня такой обязанности нет.
— Нет…
не нужно!.. Я понимаю все,
если способен только понимать что-нибудь…
Но и этот, несомненно, очень ловкий modus vivendi [образ жизни (фр.).] мог иметь свой естественный и скорый конец,
если бы Агриппина Филипьевна, с одной стороны,
не выдала своей старшей дочери за директора узловско-моховского банка Половодова, а с другой —
если бы ее первенец как раз к этому времени
не сделался одним из лучших адвокатов в Узле.
—
Если обстоятельства
не помешают, думаю остаться совсем, — отвечал Привалов.
— Я никому
не навязываю своих убеждений, — обиженным голосом проговорил Половодов. — Можно
не соглашаться с чужими мнениями и вместе уважать их… Вот
если у кого нет совсем мнений…
— Мне
не нравится в славянофильстве учение о национальной исключительности, — заметил Привалов. — Русский человек, как мне кажется, по своей славянской природе, чужд такого духа, а наоборот, он всегда страдал излишней наклонностью к сближению с другими народами и к слепому подражанию чужим обычаям… Да это и понятно,
если взять нашу историю, которая есть длинный путь ассимиляции десятков других народностей. Навязывать народу то, чего у него нет, — и бесцельно и несправедливо.
«Недостает решительности! Все зависит от того, чтобы повести дело смелой, твердой рукой, — думал Половодов, ходя по кабинету из угла в угол. — Да еще этот дурак Ляховский тут торчит: дела
не делает и другим мешает. Вот
если бы освободиться от него…»
— Очень хорошо, очень хорошо, — невозмутимо продолжал дядюшка. — Прежде всего, конечно, важно выяснить взаимные отношения, чтобы после
не было ненужных недоразумений. Да, это очень важно. Ваша откровенность делает вам честь… А
если я вам, Александр Павлыч, шаг за шагом расскажу, как мы сначала устраним от дел Ляховского, затем поставим вас во главе всего предприятия и, наконец, дадим этому Привалову как раз столько, сколько захотим, — тогда вы мне поверите?
— Да, но все-таки один в поле
не воин… Вы только дайте мне честное слово, что
если мой план вам понравится — барыши пополам. Да, впрочем, вы и сами увидите, что без меня трудно будет обойтись, потому что в план входит несколько очень тонких махинаций.
— Позвольте… Главное заключается в том, что
не нужно терять дорогого времени, а потом действовать зараз и здесь и там. Одним словом, устроить некоторый дуэт, и все пойдет как по нотам…
Если бы Сергей Привалов захотел, он давно освободился бы от опеки с обязательством выплатить государственный долг по заводам в известное число лет. Но он этого
не захотел сам…
Если, кроме Павлы Ивановны, никого
не было, усаживали играть Верочку, которая страшно скучала и потихоньку зевала в руку.
— Я тоже
не забыл вас, Борис Григорьич, — отвечал Привалов, — и сейчас бы узнал,
если бы встретил вас.
— Нет, это пустяки. Я совсем
не умею играть… Вот садитесь сюда, — указала она кресло рядом с своим. — Рассказывайте, как проводите время. Ах да, я третьего дня, кажется, встретила вас на улице, а вы сделали вид, что
не узнали меня, и даже отвернулись в другую сторону.
Если вы будете оправдываться близорукостью, это будет грешно с вашей стороны.
Ему казалось, что Зося приносила его в жертву приваловским миллионам; против этого он, собственно, ничего
не имел,
если бы тут же
не сидели этот сыромятина Лепешкин и Виктор Васильич.
— Вам-то какое горе?
Если я буду нищей, у вас явится больше одной надеждой на успех… Но будемте говорить серьезно: мне надоели эти ваши «дела». Конечно,
не дурно быть богатым, но только
не рабом своего богатства…
Половодов внимательно посмотрел на девушку; она ответила ему странной улыбкой, в которой были перемешаны и сожаление, и гордость, и что-то такое… «бабье», сказал бы Половодов,
если бы эта улыбка принадлежала
не Зосе Ляховской, а другой женщине.
Никто, кажется,
не подумал даже, что могло бы быть,
если бы Альфонс Богданыч в одно прекрасное утро взял да и забастовал, то есть
не встал утром с пяти часов, чтобы несколько раз обежать целый дом и обругать в несколько приемов на двух диалектах всю прислугу;
не пошел бы затем в кабинет к Ляховскому, чтобы получить свою ежедневную порцию ругательств, крика и всяческого неистовства,
не стал бы сидеть ночи за своей конторкой во главе двадцати служащих, которые,
не разгибая спины, работали под его железным началом,
если бы, наконец, Альфонс Богданыч
не обладал счастливой способностью являться по первому зову, быть разом в нескольких местах, все видеть, и все слышать, и все давить, что попало к нему под руку.
После говорят Ляховскому: «Как же это вы, Игнатий Львович, пятачка пожалели, а целого дома
не жалеете?» А он: «Что же я мог сделать,
если бы десятью минутами раньше приехал, — все равно весь дом сгорел бы и пятачок напрасно бы истратил».
— Для нас этот Лоскутов просто находка, — продолжал развивать свою мысль Ляховский. — Наши барышни,
если разобрать хорошенько, в сущности, и людей никаких
не видали, а тут смотри, учись и стыдись за свою глупость. Хе-хе… Посмотрели бы вы, как они притихнут, когда Лоскутов бывает здесь: тише воды, ниже травы. И понятно: какие-нибудь провинциальные курочки, этакие цыплятки — и вдруг настоящий орел… Да вы только посмотрите на него: настоящая Азия, фаталист и немного мистик.
— Лоскутов был в чем-то замешан… Понимаете — замешан в одной старой, но довольно громкой истории!.. Да… Был в административной ссылке, потом объехал всю Россию и теперь гостит у нас. Он открыл свой прииск на Урале и работает довольно счастливо… О,
если бы такой человек только захотел разбогатеть, ему это решительно ничего
не стоит.
— Я просил бы вас продолжать ваш прежний разговор, — заметил он, —
если только я
не мешаю…
— Я бы устроила так, чтобы всем было весело… Да!.. Мама считает всякое веселье грехом, но это неправда.
Если человек работает день, отчего же ему
не повеселиться вечером? Например: театр, концерты, катание на тройках… Я люблю шибко ездить, так, чтобы дух захватывало!
Мало-помалу Привалов вошел в тот мир, в каком жила Верочка, и он часто думал о ней: «Какая она славная…» Надежда Васильевна редко показывалась в последнее время, и
если выходила, то смотрела усталою и скучающею. Прежних разговоров
не поднималось, и Привалов уносил с собой из бахаревского дома тяжелое, неприятное раздумье.
—
Если я
не ошибаюсь, вас привели к нам те слухи, которые ходят по городу о нашем разорении?
— Нет, голубчик, нам, старикам, видно,
не сварить каши с молодыми… В разные стороны мы смотрим, хоть и едим один хлеб.
Не возьму я у Привалова денег,
если бы даже он и предложил мне их…
А с другой стороны, Надежда Васильевна все-таки любила мать и сестру. Может быть,
если бы они
не были богаты,
не существовало бы и этой розни, а в доме царствовали тот мир и тишина, какие ютятся под самыми маленькими кровлями и весело выглядывают из крошечных окошечек. Приятным исключением и нравственной поддержкой для Надежды Васильевны теперь было только общество Павлы Ивановны, которая частенько появлялась в бахаревском доме и подолгу разговаривала с Надеждой Васильевной о разных разностях.
— Да так… Ведь все равно ты бросил заводы, значит, они ничего
не проиграют,
если перейдут в другие руки, которые сумеют взяться за дело лучше нашего.
— А
если я сознаю, что у меня
не хватает силы для такой деятельности, зачем же мне браться за непосильную задачу, — отвечал Привалов. — Да притом я вообще против насильственного культивирования промышленности.
Если разобрать, так такая система, кроме зла, нам ничего
не принесла.
— Да, с этой стороны Лоскутов понятнее. Но у него есть одно совершенно исключительное качество… Я назвал бы это качество притягательной силой,
если бы речь шла
не о живом человеке. Говорю серьезно… Замечаешь, что чувствуешь себя как-то лучше и умнее в его присутствии; может быть, в этом и весь секрет его нравственного влияния.
«
Если ты действительно любишь ее, — шептал ему внутренний голос, — то полюбишь и его, потому что она счастлива с ним, потому что она любит его…» Гнетущее чувство смертной тоски сжимало его сердце, и он подолгу
не спал по ночам, тысячу раз передумывая одно и то же.
—
Если Софья Игнатьевна
не захочет дать мне совет, я погиб… У Софьи Игнатьевны столько вкуса… Боже, сколько вкуса! И глаз… о, какой острый, молодой глаз у Софьи Игнатьевны! Мне нужно думать целую неделю, а Софье Игнатьевне стоит только открыть ротик…
—
Если в голове, то это еще
не велика беда, — шутил Nicolas, разваливаясь в кресле с видом человека, который пришел в свою комнату. — А вот насчет дельца позвольте…
— Оскар Филипыч, Оскар Филипыч, Оскар Филипыч… А что,
если ваш Оскар Филипыч подведет нас? И какая странная идея пришла в голову этому Привалову… Вот уж чего никак
не ожидал! Какая-то филантропия…
— Вот уж этому никогда
не поверю, — горячо возразила Половодова, крепко опираясь на руку Привалова. —
Если человек что-нибудь захочет, всегда найдет время.
Не правда ли? Да я, собственно, и
не претендую на вас, потому что кому же охота скучать. Я сама ужасно скучала все время!.. Так, тоска какая-то… Все надоело.
— Но ведь я могла быть другим человеком, — продолжала Зося в каком-то полузабытьи,
не слушая Лоскутова. — Может быть, никто так сильно
не чувствует пустоту той жизни, какою я живу… Этой пустотой отравлены даже самые удовольствия…
Если бы… Вам, может быть, скучно слушать мою болтовню?