Неточные совпадения
— Так
я насчет компании… Может, и ты согласишься.
За этим и шел к тебе… Верное золото.
— А ведь ты верно, — уныло согласился Зыков. — Потащат наше золото старателишки. Это уж как пить дадут. Ты их только помани… Теперь
за ними не уследишь днем с огнем, а тогда и подавно! Только,
я думаю, — прибавил он, — врешь ты все…
В глаза
мне надо
за это самое наплевать, в воде утопить, потому кругом дурак.
— Дураки вы все, вот что… Небось, прижали хвосты, а
я вот нисколько не боюсь родителя… На волос не боюсь и все приму на себя. И Федосьино дело тоже надо рассудить: один жених не жених, другой жених не жених, — ну и не стерпела девка. По человечеству надо рассудить… Вон Марья из-за родителя в перестарки попала, а Феня это и обмозговала: живой человек о живом и думает. Так прямо и объясню родителю…
Мне что,
я его вот на эстолько не боюсь!..
— Что же
я, братец Яков Родивоныч… — прошептала Феня со слезами на глазах. — Один мой грех и тот на виду, а там уж как батюшка рассудит… Муж
за меня ответит, Акинфий Назарыч. Жаль
мне матушку до смерти…
— Он
за баб примется, — говорил Мыльников, удушливо хихикая. — И достанется бабам… ах как достанется! А ты, Яша, ко
мне ночевать, к Тарасу Мыльникову. Никто пальцем не смеет тронуть… Вот это какое дело, Яша!
— Вот что, Родион Потапыч, — заговорил Карачунский после длинной паузы. —
Я посылал
за Кожиным… Он был сегодня у
меня вместе с женой и согласен помириться, то есть просить прощения.
— Вот что
я тебе скажу, Родион Потапыч, — заговорила старуха серьезно, —
я к тебе
за делом… Ты это что надумал-то? Не похвалю твою Феню, а тебя-то вдвое. Девичья-то совесть известная: до порога, а ты с чего проклинать вздумал?.. Ну пожурил, постращал, отвел душу — и довольно…
— Бывал он и у нас в казарме… Придет, поглядит и молвит: «Ну, крестницы мои, какое
мне от вас уважение следует? Почитайте своего крестного…» Крестным себя звал. Бабенки улещали его и
за себя, и
за мужиков, когда к наказанию он выезжал в Балчуги. Страшно было на него смотреть на пьяного-то…
— Хошь бы
я словечко одно ему сказала… — плакала Феня. —
За привет, да
за ласку, да
за его любовь…
— Попала неволей, а теперь живу своей волей, Акинфий Назарыч… Спасибо
за любовь да
за ласку, а в Тайболу
я не поеду, ежели…
— Показал бы
я им всем, каков есть человек Андрон Кишкин! — вслух думал старик и даже грозил этим всем в темноте кулаком. — Стали бы ухаживать
за мной… лебезить… Нет, брат, шалишь!.. Был раньше дураком, а во второй раз извините.
— Плачет о нас с тобой острог-то, Андрон Евстратыч… Все там будем, сколько ни прыгаем. Ну, да это наплевать… Ах, Андрон Евстратыч!.. Разве Ястребов вор? Воры-то — ваша балчуговская компания, которая народ сосет, воры — инженеры, канцелярские крысы вроде тебя, а
я хлеб даю народу… Компания-то полуторых рублей не дает
за золотник, а
я все три целковых.
— Утешил ты
меня, Никита Яковлич… Благодетель, говоришь?!. Ха-ха!.. В самую пропорцию благодетель. Медаль бы тебе только
за усердие… А
я, грешный человек, все
за разбойника тебя почитал.
— А
я думал, что Андрона Евстратыча пымал
за ногу-то, — объяснял Мыльников. — По ногам-то вы схожи…
— Да ты послушай дальше-то! — спорил Мыльников. — Следователь-то прямо
за горло… «Вы, Тарас Мыльников, состояли шорником на промыслах и должны знать, что жалованье выписывалось пятерым шорникам, а в получении расписывались вы один?» — «Не подвержен
я этому, ваше высокородие, потому как
я неграмотный, а кресты ставил — это было…» И пошел пытать, и пошел мотать, и пошел вертеть, а у
меня поджилки трясутся. Не помню, как
я и ушел от него, да прямо сюда и стриганул… Как олень летел!
— Испужался, Андрон Евстратыч… И сюда-то бегу, а самому все кажется, что ровно кто
за мной гонится. Вот те Христос…
— А что
мне говорить, Андрон Евстратыч: плакала, видно, наша золотая свинья из-за твоей гумаги… Поволокут теперь по судам.
— Так
я вам напомню: старатели работали и получали
за золотник золота по рублю двадцати копеек, а в казну оно сдавалось управлением Балчуговских промыслов по пяти рублей и дороже, то есть по общему расчету работы.
— Послушайте, Федосья Родионовна, вы так похорошели
за последнее время, что
я даже не узнал вас с первого взгляда.
—
За хлопоты:
я ничего даром не люблю брать…
— Степан Романыч, напредки милости просим!.. — бормотал он, цепляясь
за кучерское сиденье. — На Дерниху поедешь, так в другой раз чайку напиться… молочка…
Я, значит, здешней хозяин, а Феня моя сестра. Мы завсегда…
— Сапоги со скрипом завел, пуховую шляпу — так петухом и расхаживает.
Я как-то была, так он на
меня, мамынька, и глядеть не хочет. А с баушкой Лукерьей у них из-за денег дело до драки доходит: та себе тянет, а Петр Васильич себе. Фенька, конечно, круглая дура, потому что все им отдает…
— А
я с Кожиным цельных три дня путался. Он
за воротами остался… Скажи ему, баушка, чтобы ехал домой. Нечего ему здесь делать…
Я для родни в ниточку вытягиваюсь, а
мне вон какая от вас честь. Надоело, признаться сказать…
—
Я тебя, курву, вниз головой спущу в дудку! — орал Мыльников, устав от внушения. — Палач, давай привяжем ее
за ногу к канату и спустим.
— Нет…
Я про одного человека, который не знает, куда ему с деньгами деваться, а пришел старый приятель, попросил денег на дело, так нет. Ведь не дал… А школьниками вместе учились, на одной парте сидели. А дельце-то какое: повернее в десять раз, чем жилка у Тараса. Одним словом, богачество… Уж
я это самое дело вот как знаю, потому как еще
за казной набил руку на промыслах. Сотню тысяч можно зашибить, ежели с умом…
— Ведь это не любовь, а старость… бессильная, подлая старость, которая цепенеющими руками хватается
за чужую молодость!.. Неужели
я, Карачунский, повторю других выживших из ума стариков?
— Дурак ты, Тарас, верно тебе говорю… Сдавай в контору половину жилки, а другую
мне. По два с полтиной дам
за золотник… Как раз вдвое выходит супротив компанейской цены. Говорю: дурак… Товар портишь.
— Ох, как стрелило!.. — прошептал Кишкин, хватаясь
за живот. — Инда свет из глаз выкатился. Смотрю в ковш-то, а
меня как в становую жилу ударит…
— Ведь скромница была, как жила у отца, — рассказывала старуха, — а тут девка из ума вон. Присунулся этот машинист Семеныч, голь перекатная, а она к нему… Стыд девичий позабыла, никого не боится, только и ждет проклятущего машиниста. Замуж, говорит, выйду
за него… Ох, согрешила
я с этими девками!..
— Баушка, ссуди
меня сотней-другой… Разочтемся потом.
За рубль два отдам…
— А ты
мне расписку напиши… — настаивала старуха, хватаясь
за последнее средство.
— А
я так боялась… Наши мужики озвереют, так на части разорвать готовы. Сейчас наголодались… злые поневоле… Прежде-то
я боялась, что тятеньку когда-нибудь убьют
за его строгость, а теперь…
— А ты
меня не учи… Терпеть ненавижу!.. Все вы около
меня как тараканы
за печкой.
— А так, голубь мой сизокрылый… Не чужие, слава богу, сочтемся, — бессовестно ответил Мыльников, лукаво подмигивая. — Сестрице Марье Родивоновне поклончик скажи от
меня…
Я, брат, свою родню вот как соблюдаю. Приди ко
мне на жилку сейчас сам Карачунский: милости просим — хошь к вороту вставай, хошь на отпорку. А в дудку не пущу, потому как не желаю обидеть Оксю. Вот каков есть человек Тарас Мыльников… А сестрицу Марью Родивоновну уважаю на особицу
за ее развертной карахтер.
— Видал
я господ всяких, Степан Романыч, а все-таки не пойму их никак… Не к тебе речь говорится, а вообще. Прежнее время взять, когда мужики
за господами жили, — правильные были господа, настоящие: зверь так зверь, во всю меру, добрый так добрый, лакомый так лакомый. А все-таки не понимал
я, как это всякую совесть в себе загасить… Про нынешних и говорить нечего: он и зла-то не может сделать, засилья нет, а так, одно званье что барин.
— Все кричат: богатство! — жаловался Кишкин. — А только вот
я не вижу его до сих пор… Нечем долг заплатить баушке Лукерье. Тут тебе паровая машина, тут вскрышка, тут бутара, тут плотина…
За все деньги подай, а деньги из одного кармана.
Только все-таки должен
я все это золото травить Ястребову ни
за грош…
Как теперь, видел Родион Потапыч своего старого начальника, когда он приехал
за три дня и с улыбочкой сказал: «Ну, дедушка,
мне три дня осталось жить — торопись!» В последний роковой день он приехал такой свежий, розовый и уже ничего не спросил, а глазами прочитал свой ответ на лице старого штейгера.
— Упыхается… Главная причина, что здря все делает. Конечно, вашего брата, хищников, не
за что похвалить, а суди на волка — суди и по волку. Все пить-есть хотят, а добыча-то невелика. Удивительное это дело, как
я погляжу. Жалились раньше, что работ нет, делянками притесняют, ну, открылась Кедровская дача, — кажется, места невпроворот. Так? А все народ беднится, все в лохмотьях ходят…
— Не отдаст он тебе, жила собачья. Вот попомни мое слово… Как он
меня срамил-то восетта, мамынька: «Ты, — грит, — с уздой-то
за чужим золотом не ходи…» Ведь это что же такое? Ястребов вон сидит в остроге, так и
меня в пристяжки к нему запречь можно эк-то.
— Тебя жалеючи не отдаю, глупая… У
меня сохраннее твои деньги: лежат в железном сундуке
за пятью замками. Да… А у тебя еще украдут, или сама потеряешь.
— Сватать Наташку приехал, — шутил он. — Наташка, пойдешь
за меня замуж? Одними пряниками кормить буду…
— Ну, недотрога-царевна, пойдешь
за меня? — повторял Кишкин. — Лучше
меня жениха не найдешь… Всего-то
я поживу года три, а потом ты богатой вдовой останешься. Все деньги на тебя в духовной запишу… С деньгами-то потом любого да лучшего жениха выбирай.
— Ишь чего захотел, старый пес… Да
за такие слова
я тебя и в дом к себе пущать не буду. Охальничать-то не пристало тебе…
—
За волосы тебя никто не тащил! Свои глаза были… Да ты что пристал-то ко
мне, смола? Своего ума к чужой коже не пришьешь… Кабы у тебя ум… что
я тебе наказывал-то, оболтусу? Сам знаешь, что
мне на Богоданку дорога заказана…
— Чего ощерился, как свинья на мерзлую кочку? — предупредил его Петр Васильич с глухой злобой. —
Я самый и есть… Ты ведь
за тридцать верст прибежал, чтобы рассказать, как
меня в волости драли. Ну драли! Вот и гляди:
я самый… Ты ведь
за этим пришел?
— Да все то же, Матюшка… Давно не видались, а пришел — и сказать нечего.
Я уж
за упокой собиралась тебя поминать… Жена у тебя, сказывают, на тех порах, так об ней заботишься?..
— Верно тебе говорю… Спустился
я ночью в шахту, пошел посмотреть штольню и слышу, как он идет
за мной. Уж
я ли его шаги не знал!..
— Ну, раньше смерти не помрешь. Только не надо оборачиваться в таких делах… Ну, иду
я, он
за мной, повернул
я в штрек, и он в штрек. В одном месте надо на четвереньках проползти, чтобы в рассечку выйти, —
я прополз и слушаю. И он
за мной ползет… Слышно, как по хрящу шуршит и как под ним хрящ-то осыпается. Ну, тут уж, признаться, и
я струхнул. Главная причина, что без покаяния кончился Степан-то Романыч, ну и бродит теперь…
Неточные совпадения
Анна Андреевна. Что тут пишет он
мне в записке? (Читает.)«Спешу тебя уведомить, душенька, что состояние мое было весьма печальное, но, уповая на милосердие божие,
за два соленые огурца особенно и полпорции икры рубль двадцать пять копеек…» (Останавливается.)
Я ничего не понимаю: к чему же тут соленые огурцы и икра?
Хлестаков (защищая рукою кушанье).Ну, ну, ну… оставь, дурак! Ты привык там обращаться с другими:
я, брат, не такого рода! со
мной не советую… (Ест.)Боже мой, какой суп! (Продолжает есть.)
Я думаю, еще ни один человек в мире не едал такого супу: какие-то перья плавают вместо масла. (Режет курицу.)Ай, ай, ай, какая курица! Дай жаркое! Там супу немного осталось, Осип, возьми себе. (Режет жаркое.)Что это
за жаркое? Это не жаркое.
Хлестаков. Право, не знаю. Ведь мой отец упрям и глуп, старый хрен, как бревно.
Я ему прямо скажу: как хотите,
я не могу жить без Петербурга.
За что ж, в самом деле,
я должен погубить жизнь с мужиками? Теперь не те потребности; душа моя жаждет просвещения.
Анна Андреевна. После? Вот новости — после!
Я не хочу после…
Мне только одно слово: что он, полковник? А? (С пренебрежением.)Уехал!
Я тебе вспомню это! А все эта: «Маменька, маменька, погодите, зашпилю сзади косынку;
я сейчас». Вот тебе и сейчас! Вот тебе ничего и не узнали! А все проклятое кокетство; услышала, что почтмейстер здесь, и давай пред зеркалом жеманиться: и с той стороны, и с этой стороны подойдет. Воображает, что он
за ней волочится, а он просто тебе делает гримасу, когда ты отвернешься.
Анна Андреевна. Ну что ты? к чему? зачем? Что
за ветреность такая! Вдруг вбежала, как угорелая кошка. Ну что ты нашла такого удивительного? Ну что тебе вздумалось? Право, как дитя какое-нибудь трехлетнее. Не похоже, не похоже, совершенно не похоже на то, чтобы ей было восемнадцать лет.
Я не знаю, когда ты будешь благоразумнее, когда ты будешь вести себя, как прилично благовоспитанной девице; когда ты будешь знать, что такое хорошие правила и солидность в поступках.