Неточные совпадения
— Ишь, подлецы, как землю-то изрыли, — проговорил вслух Кишкин, опытным глазом окидывая земляные опухоли. — Тоже, называется, золото ищут… ха-ха!..
Не положил —
не ищи… Золото
моем, а сами голосом воем.
— Ну, что он? Поди, из лица весь выступил? А? Ведь ему это без смерти смерть. Как другая цепная собака: ни во двор, ни со двора
не пущает.
Не поглянулось ему? А?.. Еще сродни мне приходится по мамыньке — ну, да мне-то это все едино. Это уж мамынькино дело: она с ним дружит. Ха-ха!.. Ах, андел ты
мой, Андрон Евстратыч! Пряменько тебе скажу: вдругорядь нашу Фотьянку с праздником делаешь, — впервой, когда россыпь открыл, а теперь — словечком своим озолотил.
— Я, что же я?.. — удивлялся Прокопий. —
Мое дело самое маленькое в дому: пока держит Родион Потапыч, и спасибо. Ты — сын, Яков Родионыч: тебе много поближее… Конечно,
не всякий подступится к Родиону Потапычу, ежели он в сердцах…
— Уж я все устрою, шурин… все!.. У меня, брат, Родивон Потапыч
не отвертится… Я его приструню. А ты, Акинфий Назарыч, соблаговоли мне как-нибудь выросточек: у тебя их много, а я сапожки сошью. Ух, у меня ловко
моя Окся орудует…
— А уж что Бог даст, — решительно ответил Кожин. — По
моему рассуждению так, что, конечно, старику обидно, а судом дело
не поправишь… Утихомирится, даст Бог.
— Татьяну я
не проклинал, хотя она и вышла из
моей воли, — оправдывался старик, — зато и расхлебывает теперь горе…
— Ну вот что, други
мои милые, засиделась я у вас, — заговорила баушка Лукерья. — Стемнелось совсем на дворе… Домой пора: тоже
не близкое место. Поволокусь как ни на есть…
— Невозможно мне… Гребтится все, как там у нас на Фотьянке? Петр-то Васильич
мой что-то больно ноне стал к водочке припадать. Связался с Мыльниковым да с Кишкиным…
Не гожее дело.
—
Не девушкой я за тебя выходила замуж… — шептали побелевшие губы. — Нет
моей в том вины, а забыть
не могла. Чем ты ко мне ласковее, тем мне страшнее. Молчу, а у самой сердце кровью обливается.
— А мы его найдем, самородок-то, — кричал Мыльников, — да к Ястребову… Ха-ха!.. Ловко… Комар носу
не подточит. Так я говорю, Петр Васильич? Родимый
мой… Ведь мы-то с тобой еще в свойстве состоим по бабушкам.
— Уж этот уцелеет… Повесить его мало… Теперь у него с Ермошкой-кабатчиком такая дружба завелась — водой
не разольешь. Рука руку
моет… А что на Фотьянке делается: совсем сбесился народ. С Балчуговского все на Фотьянку кинулись… Смута такая пошла, что
не слушай, теплая хороминка. И этот Кишкин тут впутался, и Ястребов наезжал раза три… Живым мясом хотят разорвать Кедровскую-то дачу. Гляжу я на них и дивлюсь про себя: вот до чего привел Господь дожить.
Не глядели бы глаза.
— Врешь, у тебя часы переведены! — кричал Затыкин, показывая свои серебряные часы. —
Не тронь
мои столбы…
—
Не хочу! — отрезал Ястребов. — Вы в
моей заявке столбы-то ставите… Вот я вас и уважу…
— Все я знаю, други
мои милые, — заговорил Ястребов, хлопая Петра Васильича по плечу. — Бабьи бредни и запуки, а вы и верите… Я еще пораньше про свинью-то слышал, посмеялся — только и всего.
Не положил —
не ищи… А у тебя, Петр Васильич, свинья-то золотая дома будет, ежели с умом… Напрасно ты ввязался в эту свою конпанию: ничего
не выйдет, окромя того, что время убьете да прохарчитесь…
— Было бы что скупать, — отъедается Ястребов, который в карман за словом
не лазил. — Вашего-то золота кот наплакал… А вот
мое золото будет оглядываться на вас. Тот же Кишкин скупать будет от
моих старателей… Так ведь, Андрон Евстратыч? Ты ведь еще при казне набил руку…
— Одинова, это точно, согрешил… — каялся Мыльников. — Силком затащили робята. Сидим это, братец ты
мой, мы в кабаке, напримерно, и вдруг трах! следователь… Трах! сейчас народ сбивать на земскую квартиру, и меня в первую голову зацепили, как, значит, я обозначен у него в гумаге. И следователь
не простой, а важный — так и называется: важный следователь.
— Это уж
мое дело, — ответил следователь, продолжая писать. — Господин Зыков, так вы
не желаете отвечать на
мой вопрос?
— Ваше высокоблагородие, ничего я в этих делах
не знаю… — заговорил Родион Потапыч и даже ударил себя в грудь. — По злобе обнесен вот этим самым Кишкиным…
Мое дело маленькое, ваше высокоблагородие. Всю жисть в лесу прожил на промыслах, а что они там в конторе делали — я
не известен. Да и давно это было… Ежели бы и знал, так запамятовал.
—
Не упомню,
не то сегодня,
не то вчера… Горюшко лютое, беда
моя смертная пришла, Устинья Марковна. Разделились мы верами, а во мне душа полымем горит… Погляжу кругом, а все красное. Ах, тоска смертная… Фенюшка, родная, что ты сделала над своей головой?.. Лучше бы ты померла…
— Кожин меня за воротами ждет, Степан Романыч… Очертел он окончательно и дурак дураком. Я с ним теперь отваживаюсь вторые сутки… А Фене я сродственник: моя-то жена родная — ейная сестра, значит, Татьяна. Ну, значит, я и пришел объявиться, потому как дело это особенное. Дома ревут у Фени, Кожин грозится зарезать тебя, а я с емя со всеми отваживаюсь… Вот какое дельце, Степан Романыч. Силушки
моей не стало…
— Ах, андел ты
мой, да ведь то другие, а я
не чужой человек, — с нахальством объяснял Мыльников. — Уж я бы постарался для тебя.
— А что мамынька? — спрашивала Феня свое. — Ах, изболелось
мое сердечушко, Тарас…
Не увижу я их, видно, больше, пропала
моя головушка…
— В лесу починивать?.. Ну будет,
не валяй дурака… А ты купи маленькие вески, есть такие, в футляре. Нельзя же с безменом ходить по промыслам. Как раз влопаешься. Вот все вы такие, мужланы: на комара с обухом. Три рубля на вески пожалел, а головы
не жаль… Да смотри,
моего золота
не шевели: порошину тронешь — башка прочь.
—
Не видали ли, братцы,
мою кобылу? — спрашивал он. — Правое ухо порото, левое пнем… Вот третьи сутки в лесу брожу.
— Много дают, да только домой
не носят… А
мои три бумажки сейчас.
—
Не я пью, Андрон Евстратыч: горе
мое лютое пьет. Тошно мне дома, вот и мыкаюсь… Мамынька посулила проклятие наложить, ежели
не остепенюсь.
— Пять катеринок… Так он, друг-то,
не дал?.. А вот я дам… Что раньше у меня
не попросил? Нет, раньше-то я и сам бы тебе
не дал, а сейчас бери, потому как
мои деньги сейчас счастливые… Примета такая есть.
— Разоритель! погубитель!.. По миру всех пустил!.. — причитала Анна, стараясь вырваться из державших ее рук. — Жива
не хочу быть, ежели сейчас же
не воротишься домой!.. Куда я с ребятами-то денусь?.. Ох, головушка
моя спобедная!..
— А такая!.. Вот погляди ты на меня сейчас и скажи: «Дурак ты, Петр Васильич, да еще какой дурак-то… ах какой дурак!.. Недаром кривой ерахтой все зовут… Дурак, дурак!..» Так ведь?.. а?.. Ведь мне одно словечко было молвить Ястребову-то, так болото-то и
мое… а?.. Ну
не дурак ли я после того? Убить меня мало, кривого подлеца…
— Верно! — обрадовался Петр Васильич. — Так достигнем, говоришь? Ах, андел ты
мой, ничего
не пожалею…
— Рассуди нас, Степан Романыч, — спокойно заявил старик. — Уж на что лют был покойничек Иван Герасимыч Оников, живых людей в гроб вгонял, а и тот
не смел такие слова выражать… Неужто теперь хуже каторжного положенья? Да и дело
мое правое, Степан Романыч… Уж я поблажки, кажется,
не даю рабочим, а только зачем дразнить их напрасно.
— Вы… вы забываетесь, молодой человек! — проговорил Карачунский, собирая все свое хладнокровие. —
Моя личная жизнь никого
не касается, а вас меньше всего.
— А так, голубь
мой сизокрылый…
Не чужие, слава богу, сочтемся, — бессовестно ответил Мыльников, лукаво подмигивая. — Сестрице Марье Родивоновне поклончик скажи от меня… Я, брат, свою родню вот как соблюдаю. Приди ко мне на жилку сейчас сам Карачунский: милости просим — хошь к вороту вставай, хошь на отпорку. А в дудку
не пущу, потому как
не желаю обидеть Оксю. Вот каков есть человек Тарас Мыльников… А сестрицу Марью Родивоновну уважаю на особицу за ее развертной карахтер.
—
Не бойся,
не трону, — ответил Кожин, выпрямляясь в седле. — Степан Романыч, а я с Фотьянки… Ездил к подлецу Кишкину: на
мои деньги открыл россыпь, а теперь и знать
не хочет. Это как же?..
— Господин следователь, вам небезызвестно, что и в казенном доме, и в частном есть масса таких формальностей, какие существуют только на бумаге, — это известно каждому. Я сделал
не хуже
не лучше, чем все другие, как те же
мои предшественники… Чтобы проверить весь инвентарь такого сложного дела, как громадные промысла, потребовались бы целые годы, и затем…
— Старайся, старайся, старичок божий… — весело говорил он, похлопывая Кишкина своей тяжелой рукой по плечу. — Любая половина
моих рук
не минует… Пряменько скажу тебе, Андрон Евстратыч. Быль молодцу
не укора…
— А Ганька на что? Он грамотный и все разнесет по книгам… Мне уж надоело на Ястребова работать: он на
моей шкуре выезжает. Будет, насосался… А Кишкин задарма отдает сейчас Сиротку, потому как она ему совсем
не к рукам. Понял?.. Лучше всего в аренду взять. Платить ему двухгривенный с золотника. На оборот денег добудем, и все как по маслу пойдет. Уж я вот как теперь все это дело знаю: наскрозь его прошел. Вся Кедровская дача у меня как на ладонке…
Скоро все дело разъяснилось. Петр Васильич набрал у старателей в кредит золота фунтов восемь да прибавил своего около двух фунтов и хотел продать его за настоящую цену помимо Ястребова. Он давно задумал эту операцию, которая дала бы ему прибыли около двух тысяч. Но в городе все скупщики отказались покупать у него все золото, потому что
не хотели ссориться с Ястребовым: у них рука руку
мыла. Тогда Петр Васильич сунулся к Ермошке.
— Тьфу! Тоже и скажет, — ворчала старуха. — Прежде смерти
не умрем… И какие такие
мои деньги?..
—
Не отдаст он тебе, жила собачья. Вот попомни
мое слово… Как он меня срамил-то восетта, мамынька: «Ты, — грит, — с уздой-то за чужим золотом
не ходи…» Ведь это что же такое? Ястребов вон сидит в остроге, так и меня в пристяжки к нему запречь можно эк-то.
—
Не твоя печаль… Ты сходи к Ястребову в острог да и спроси про свои-то капиталы, а о
моих деньгах и собаки
не лают.
— Было и это… — сумрачно ответил Матюшка, а потом рассмеялся. — Моя-то Оксюха ведь учуяла, что я около Марьи обихаживаю, и тоже на дыбы. Да ведь какую прыть оказала: чуть-чуть
не зашибла меня. Вот как расстервенилась, окаянная!.. Ну, я ее поучил малым делом, а она ночью-то на Богоданку как стрелит, да прямо к Семенычу… Тот на дыбы, Марью сейчас избил, а меня пообещал застрелить, как только я нос покажу на Богоданку.
— Вот как поворачивает Кишкин, братец ты
мой!.. Красота… Помирать
не надо. А прежнего места и званья
не осталось…
— Передохнуть завернул, баушка, — весело говорил он,
не снимая картуза. — Да и лошадям надо подобрать
мыло. Запозднился малым делом… Дорога лесная, пожалуй, засветло
не доберусь до своей Богоданки.
— Вы
не думайте, чтобы через
мои руки она помирала… Пальцем
не тронул. Прежде случалось, а теперь ни боже
мой…
— Дедушка, голубчик, тошно мне, а силы своей
не хватает… Отвези ты меня к следователю в город.
Мое дело…