Неточные совпадения
Это были совсем легкомысленные слова для убеленного сединами старца и его сморщенного лица, если бы не оправдывали их маленькие, любопытные, вороватые глаза, не хотевшие стариться.
За маленький рост на золотых промыслах Кишкин был известен под именем Шишки, как прежде его называли только
за глаза, а теперь прямо в лицо.
— А ведь ты верно, — уныло согласился Зыков. — Потащат наше золото старателишки.
Это уж как пить дадут. Ты их только помани… Теперь
за ними не уследишь днем с огнем, а тогда и подавно! Только, я думаю, — прибавил он, — врешь ты все…
Это от каждого золотника по два рубля сорок копеек
за здорово живешь в карман к себе клали.
На правом берегу Балчуговки тянулся каменистый увал, известный под именем Ульянова кряжа. Через него змейкой вилась дорога в Балчуговскую дачу. Сейчас
за Ульяновым кряжем шли тоже старательские работы. По
этой дороге и ехал верхом объездной с кружкой, в которую ссыпали старательское золото. Зыков расстегнул свой полушубок, чтобы перепоясаться, и Кишкин заметил, что у него
за ситцевой рубахой что-то отдувается.
—
Это у тебя что
за рубахой-то покладено, Родион Потапыч?
Прокопий, по обыкновению, больше отмалчивался. У него всегда выходило как-то так, что и да и нет.
Это поведение взорвало Яшу. Что, в самом-то деле,
за все про все отдувайся он один, а сами, чуть что, — и в кусты. Он напал на зятя с особенной энергией.
— Дураки вы все, вот что… Небось, прижали хвосты, а я вот нисколько не боюсь родителя… На волос не боюсь и все приму на себя. И Федосьино дело тоже надо рассудить: один жених не жених, другой жених не жених, — ну и не стерпела девка. По человечеству надо рассудить… Вон Марья из-за родителя в перестарки попала, а Феня
это и обмозговала: живой человек о живом и думает. Так прямо и объясню родителю… Мне что, я его вот на эстолько не боюсь!..
В критических случаях Яша принимал самый торжественный вид, а сейчас трудность миссии сопряжена была с вопросом о собственной безопасности. Ввиду всего
этого Яша заседлал лошадь и отправился на подвиг верхом. Устинья Марковна выскочила
за ворота и благословила его вслед.
Дорога в Тайболу проходила Низами, так что Яше пришлось ехать мимо избушки Мыльникова, стоявшей на тракту, как называли дорогу в город. Было еще раннее утро, но Мыльников стоял
за воротами и смотрел, как ехал Яша.
Это был среднего роста мужик с растрепанными волосами, клочковатой рыжей бороденкой и какими-то «ядовитыми» глазами. Яша не любил встречаться с зятем, который обыкновенно поднимал его на смех, но теперь неловко было проехать мимо.
— Он
за баб примется, — говорил Мыльников, удушливо хихикая. — И достанется бабам… ах как достанется! А ты, Яша, ко мне ночевать, к Тарасу Мыльникову. Никто пальцем не смеет тронуть… Вот
это какое дело, Яша!
У ворот избы Тараса действительно сидел Кишкин, а рядом с ним Окся. Старик что-то расшутился и довольно галантно подталкивал свою даму локтем в бок. Окся сначала ухмылялась, показывая два ряда белых зубов, а потом, когда Кишкин попал локтем в непоказанное место, с быстротой обезьяны наотмашь ударила его кулаком в живот. Старик громко вскрикнул от
этой любезности, схватившись
за живот обеими руками, а развеселившаяся Окся треснула его еще раз по затылку и убежала.
В
этот момент выскочила из задней избы Наташа и ухватила отца
за руку, да так и повисла.
— Ты
это что
за модель выдумал… а?! — грозно встретил Родион Потапыч непокорное детище. — Кто в дому хозяин?.. Какие ты слова сейчас выражал отцу? С кем связался-то?.. Ну, чего березовым пнем уставился?
Эта шутка задела Родиона Потапыча
за живое, и он посмотрел с укоризной на веселого хозяина.
— Вот что я тебе скажу, Родион Потапыч, — заговорила старуха серьезно, — я к тебе
за делом… Ты
это что надумал-то? Не похвалю твою Феню, а тебя-то вдвое. Девичья-то совесть известная: до порога, а ты с чего проклинать вздумал?.. Ну пожурил, постращал, отвел душу — и довольно…
Отец Акакий уже знал, в чем дело, и опять не знал, что посоветовать. Конечно, воротить Феню можно, но к чему
это поведет: сегодня воротили, а завтра она убежит. Не лучше ли пока ее оставить и подействовать на мужа: может, он перейдет из-за жены в православие.
Это, впрочем, не мешало ругать его
за глаза иродом, жидом и пр.
Подштейгер Лучок, седой старик, был совсем пьян и спал где-то
за котлами, выбрав тепленькое местечко.
Это уж окончательно взбесило Родиона Потапыча, и он начал разносить пьяную команду вдребезги. Проснувшийся Лучок вдобавок забунтовал, что иногда случалось с ним под пьяную руку.
Он все больше и больше наваливал работы на безответную девку, а когда она не исполняла ее, хлестал ремнем или таскал
за волосы. Окся не жаловалась, не плакала, и
это окончательно выводило Тараса из себя.
Было
это так давно, что и сам Мина уже не мог хорошенько припомнить,
за что убил.
Так
это все грех подневольный,
за который и взыску нет: чего с каторжанок взять.
— Может статься… Болотинка тут есть,
за Каленой горой, так не там ли
это самое дело вышло.
Окся неожиданно захохотала прямо в лицо Кишкину, а когда он замахнулся на нее, так толкнула его в грудь, что старик кубарем полетел на траву. Петр Васильич зажал рот, чтобы не расхохотаться во все горло, но в
этот момент
за его спиной раздался громкий смех. Он оглянулся и остолбенел:
за ним стоял Ястребов и хохотал, схватившись руками
за живот.
Из-за
этого происходили постоянные стычки, перекоры, высмехи и бесконечная ругань.
Матюшка повернул Оксю
за плечо и так двинул в спину, что она отлетела сажени на три.
Эта выходка сопровождалась общим хохотом.
— Показал бы я им всем, каков есть человек Андрон Кишкин! — вслух думал старик и даже грозил
этим всем в темноте кулаком. — Стали бы ухаживать
за мной… лебезить… Нет, брат, шалишь!.. Был раньше дураком, а во второй раз извините.
— Плачет о нас с тобой острог-то, Андрон Евстратыч… Все там будем, сколько ни прыгаем. Ну, да
это наплевать… Ах, Андрон Евстратыч!.. Разве Ястребов вор? Воры-то — ваша балчуговская компания, которая народ сосет, воры — инженеры, канцелярские крысы вроде тебя, а я хлеб даю народу… Компания-то полуторых рублей не дает
за золотник, а я все три целковых.
— Что же
это Мыльникова нет? — по нескольку раз в день спрашивал Кишкин Петра Васильича. — Точно
за смертью ушел.
— Да ведь надо в волости объявиться? — сказал Петр Васильич. — Мы тут наставим столбов, а Затыкин да Ястребов запишут в волостную книгу наши заявки
за свои…
Это тоже не модель.
— Да ты послушай дальше-то! — спорил Мыльников. — Следователь-то прямо
за горло… «Вы, Тарас Мыльников, состояли шорником на промыслах и должны знать, что жалованье выписывалось пятерым шорникам, а в получении расписывались вы один?» — «Не подвержен я
этому, ваше высокородие, потому как я неграмотный, а кресты ставил —
это было…» И пошел пытать, и пошел мотать, и пошел вертеть, а у меня поджилки трясутся. Не помню, как я и ушел от него, да прямо сюда и стриганул… Как олень летел!
Место слияния Меледы и Балчуговки было низкое и болотистое, едва тронутое чахлым болотным леском. Родион Потапыч с презрением смотрел на
эту «чертову яму», сравнивая про себя красивый Ульянов кряж. Да и россыпное золото совсем не то что жильное. Первое он не считал почему-то и
за золото, потому что добыча его не представляла собой ничего грандиозного и рискованного, а жильное золото надо умеючи взять, да не всякому оно дается в руки.
Как ни был вымуштрован Родион Потапыч относительно всяческого уважения ко всяческому начальству, но поведение Оникова задело его
за живое: он чувствовал, что молодой инженер не верит в
эту жилу и не сочувствует затеянной работе.
Сначала старуха, баушка Лукерья, тяготилась
этим постоем, а потом быстро вошла во вкус, когда посыпались легкие господские денежки
за всякие пустяки: и
за постой, и
за самовары, и
за харчи, и
за сено лошадям, и
за разные мелкие услуги.
Сестры расстались благодаря
этому разговору довольно холодно. У Фени все-таки возникло какое-то недоверие к баушке Лукерье, и она стала замечать
за ней многое, чего раньше не замечала, точно совсем другая стала баушка. И даже из лица похудела.
Из-за
этих денег чуть не вышел целый скандал. Приходил звать к следователю Петр Васильич и видел, как Карачунский сунул Фене ассигнацию. Когда дверь затворилась, Петр Васильич орлом налетел на Феню.
— Эк тебе далась
эта Фотьянка, — ворчала Устинья Марковна, отмахиваясь рукой от пустых слов. — Набежала дикая копейка — вот и радуются. Только к дому легкие-то деньги не больно льнут, Марьюшка, а еще уведут
за собой и старые, у кого велись.
— Кожин меня
за воротами ждет, Степан Романыч… Очертел он окончательно и дурак дураком. Я с ним теперь отваживаюсь вторые сутки… А Фене я сродственник: моя-то жена родная — ейная сестра, значит, Татьяна. Ну, значит, я и пришел объявиться, потому как дело
это особенное. Дома ревут у Фени, Кожин грозится зарезать тебя, а я с емя со всеми отваживаюсь… Вот какое дельце, Степан Романыч. Силушки моей не стало…
— Воду на твоей Оксе возить — вот
это в самый раз, — ворчала старуха. — В два-то дня она у меня всю посуду перебила… Да ты, Тарас, никак с ночевкой приехал? Ну нет, брат, ты
эту моду оставь… Вон Петр Васильич поедом съел меня
за твою-то Оксю. «Ее, — говорит, — корми, да еще родня-шаромыжники навяжутся…» Так напрямки и отрезал.
Мыльников с намерением оставил до следующего дня рассказ о том, как был у Зыковых и Карачунского, — он рассчитывал опохмелиться на счет
этих новостей и не ошибся. Баушка Лукерья сама послала Оксю в кабак
за полштофом и с жадным вниманием прослушала всю болтовню Мыльникова, напрасно стараясь отличить, где он говорит правду и где врет.
Слушал
эти рассказы и Петр Васильич, но относился к ним совершенно равнодушно. Он отступился от матери, предоставив ей пользоваться всеми доходами от постояльцев. Будет Окся или другая девка — ему было все равно. Вранье Мыльникова просто забавляло вороватого домовладыку. Да и маменька пусть покипятится
за свою жадность… У Петра Васильича было теперь свое дело, в которое он ушел весь.
Баушка Лукерья сунула Оксе
за ее службу двугривенный и вытолкала
за дверь.
Это были первые деньги, которые получила Окся в свое полное распоряжение. Она зажала их в кулак и так шла все время до Балчуговского завода, а дома спрятала деньги в сенях, в расщелившемся бревне. Оксю тоже охватила жадность, с той разницей от баушки Лукерьи, что Окся знала, куда ей нужны деньги.
В переводе
этот торг заключался в желании скупщика приобрести золотник золота
за три рубля, а продавец хотел продать по четыре.
В самом деле, он наживал с золотника двадцать копеек, а Ястребов
за здорово живешь сдавал в казну
этот же золотник
за четыре рубля пятьдесят копеек и получал целый рубль.
Рабочих на Рублихе всего больше интересовало то, как теперь Карачунский встретится с Родионом Потапычем, а встретиться они были должны неизбежно, потому что Карачунский тоже начинал увлекаться новой шахтой и следил
за работой с напряженным вниманием.
Эта встреча произошла на дне Рублихи, куда спустился Карачунский по стремянке.
Первого он в настоящую трудную минуту даже любил, потому что Карачунский в достаточной степени заразился верой в
эту самую Рублиху и с лихорадочным вниманием следил
за каждым шагом вперед.
Это была, во всяком случае, оригинальная компания: отставной казенный палач, шваль Мыльников и Окся. Как ухищрялся добывать Мыльников пропитание на всех троих, трудно сказать; но пропитание, хотя и довольно скудное, все-таки добывалось. В котелке Окся варила картошку, а потом являлся ржаной хлеб. Палач Никитушка, когда был трезвый, почти не разговаривал ни с кем — уставит свои оловянные глаза и молчит. Поест, выкурит трубку и опять
за работу. Мыльников часто приставал к нему с разными пустыми разговорами.
— Нет… Я про одного человека, который не знает, куда ему с деньгами деваться, а пришел старый приятель, попросил денег на дело, так нет. Ведь не дал… А школьниками вместе учились, на одной парте сидели. А дельце-то какое: повернее в десять раз, чем жилка у Тараса. Одним словом, богачество… Уж я
это самое дело вот как знаю, потому как еще
за казной набил руку на промыслах. Сотню тысяч можно зашибить, ежели с умом…
— Ведь
это не любовь, а старость… бессильная, подлая старость, которая цепенеющими руками хватается
за чужую молодость!.. Неужели я, Карачунский, повторю других выживших из ума стариков?
Но
это было еще не все. Однажды
за утренним чаем Феня неожиданно заявила...
Это родственное недоразумение сейчас же было залито водкой в кабаке Фролки, где Мыльников чувствовал себя как дома и даже часто сидел
за стойкой, рядом с целовальником, чтобы все видели, каков есть человек Тарас Мыльников.